Лекция сегодня будет, понятное дело, как и было обещано, по Стругацким, прежде всего — по «Малышу», которого я перечитал шесть лет спустя и, в общем, обнаружил в нём какие-то совершенно незнакомые мне смыслы. Стругацкие эту вещь недолюбливали — думаю, потому, что недопонимали. Всегда, когда человек работает на заказ… А здесь был именно заказ: его ждали составители сборника, этого «Малыша», поэтому они довольно быстро придумали и написали вещь. Когда человек работает на заказ, он работает интуитивно; замысла нет, есть сильный элемент случайности. И вот тогда-то… Помню, именно Александр Александров, замечательный сценарист и режиссёр, когда-то поделился со мной этой тайной. Вот тогда-то, когда работаешь вроде как «не на себя, а на дядю», вот тогда бываешь наиболее искренен, потому что не успеваешь ничего придумать, на некотором автоматизме сочиняешь историю.
Мне кажется, что Стругацкие здесь проговорились о чём-то бесконечно важном, бесконечно для них серьёзном, и сами не очень понимали, что у них получилось. Они своей лучшей вещью считали «Град обреченный» или «Улитку» — вещи сложные, конечно, непростые. Но «Малыш» на их фоне ещё более сложен, как ни странно, именно потому, что на первый взгляд он так обманчиво плосковато-прост. А глубины, бездны, которые в нём есть, я думаю, они не сознавали до конца, потому что, скажу честно, Стругацкие начинают в начале семидесятых (а это повесть 1970 года) выходить за рамки советской проблематики. И «Малыш» стал понятен после конца советской власти. Вот об этом мы поговорим. Ну и, понятное дело, о «Гадких лебедях», написанных за три, за два года до «Малыша», но появившихся только в 1972-м за границей, а потом только под названием «Время дождя» в «Даугаве».
Поотвечаем на форумные вопросы.
«Допустимо ли художнику жертвовать гражданскими и политическими убеждениями (подписывать унизительные письма, отстаивать чужую позицию) ради комфортных условий для работы?»
Нет, недопустимо, потому что дьявол — всегда великий обманщик. Вы купите себе комфорт, а потеряете что-то гораздо большее. Но тут, понимаете, речь идёт о степени давления. Вы сами правильно указываете, что вы не имеете в виду сталинские времена. Вот когда те же Стругацкие вынуждены были подписать отречение от посевовской публикации «Лебедей», когда Окуджава не по собственной инициативе и даже рукой Владимира Максимова, составителя этого письма, вынужден был отречься от зарубежной публикации «Фотографа Жоры» и песен, и тоже в «Посеве», когда Шаламов вынужден был (ну, Шаламов, правда, ещё и по зову своих идей, потому что он не любил диссидентского движения и не верил в действенность зарубежных публикаций), когда Шаламову приходилось подписывать своё отречение, которое в глазах многих, как вспоминает Солженицын, стало некрологом, — ну, тут выбора просто не было, понимаете, тут не было у человека вариантов, речь шла о существовании, о свободе. А у человека с таким опытом, как Шаламов, я думаю, тут любые этические претензии должны сниматься. Давайте чаще вспоминать великие слова Надежды Яковлевны Мандельштам: «Давайте спрашивать не с тех, кто ломался, а с тех, кто ломал». Поэтому я бы не стал рассматривать это как покупку комфорта. Это покупка жизни, ну или во всяком случае существования в писательском поле, в профессиональном поле.
Что касается сегодняшних ситуаций, когда никто не неволит, когда срабатывает чисто рабский инстинкт, а так ли уж бесспорны те шедевры, которые вы покупаете этой подписью? «А мне вот иначе не дадут снимать». А так ли значимо то, что вы собираетесь снимать, чтобы вы ни за что продавали свою бессмертную душу? Тут есть над чем задуматься.
«Меня заинтересовала мысль Михаила Гаспарова об акмеистах: они ни считали серьёзными обсуждения вопросов социальной несправедливости «в мире, где существует смерть». Акмеисты действительно были увлечены темой смерти?»
Темой жизни, Андрей, они были увлечены. Но Гаспаров, безусловно, прав. Он собственно повторяет мысли из гумилёвского манифеста. Действительно, социальная проблематика интересует акмеистов в последнюю очередь, потому что Гумилёва (ну и соответственно, весь «Цех», потому что весь «Цех» потом подписывался под манифестами Гумилёва и до известной степени разделял его взгляды) интересует сила, зрелость, сила, ответственность за свою жизнь, способность человека поставить эту жизнь на кон. Помните его знаменитые «Записки артиллериста [кавалериста]», когда он проезжает мимо пулемётной команды, которая увязла с грязи вместе со своим пулемётом. Сначала он по этому полю изрытому проскакал мимо, спасая свою жизнь, и подумал потом: «Смешно же, — помните, как Пушкин, — смешно же, чтобы эта дрянь меня пересилила, чтобы этот страх оказался сильнее меня», — спешился и помог им вытаскивать пулемёт, чем заработал первого Георгия — о чём он, конечно, тогда не думал.