«О чём повесть Юрия Коваля «Самая лёгкая лодка в мире»?»
О лёгких людях, о том, как лёгкий человек путешествует, как он там сам говорит в финале, к Покойному озеру. В первом варианте, в «Пионере», она этим и заканчивалась. «Самая лёгкая лодка в мире» — это, с одной стороны, дневник странствия, совершенно непритязательный, а с другой — это такая автобиография метафоризированная. И конечно, Кова́ль… Ко́валь (правильное ударение — Кова́ль, насколько я знаю), он никогда не ставил себе задачи просто написать детскую вещь. У всех его вещей детских есть взрослая тень, которую они отбрасывают непроизвольно. Он же взрослый писатель изначально. Детский он потому, что это была такая ниша. Ему Юрий Казаков сказал, что его взрослые произведения никогда не будут печатать. Их и не печатали. «Суер-Выер» — тоже гротескная такая вещь, и не детская, и не взрослая, а просто замечательная.
Но «Лодка» мне нравится больше благодаря своей элегической интонации, лиризму своему замечательному, благодаря каким-то языковым находкам. До сих пор я помню некоторого Петюшку Собаковского. Вот я помню, что для нас с Лукьяновой, читателей «Пионера», это было одним из самых глубоких впечатлений детства. Я всегда мечтал с этим автором познакомиться. Когда я познакомился с Ковалём, я ни на секунду не разочаровался. Один только вечер я с ним разговаривал, но у меня было ощущение соприкосновения с абсолютно родным существом. Вот «Лодка» — это именно о лёгком человеке. Он был лёгкий — но не в том смысле, в каком взвешен на весах и найден лёгким, а в том смысле, в каком человек не обременяет собой окружающих и относится к себе без излишней серьёзности.
«Когда вы напишите поэму «Достижения Майдана», чтобы москали осознали, как далеко ушла Украина и как много приобрёл Госдеп США?»
Никогда, должен вас разочаровать, Вадим, никогда я этого не напишу. Понимаете, вы как-то ко мне относитесь без должного уважения. Я же могу, конечно, писать забавные политические стишки для «Собеседника», могу писать более серьёзные стихи политические или неполитические для «Новой газеты» — «письма счастья» так называемые, но чисто политической поэзии я не пишу. Это вы меня просто читали мало, поэтому и уважаете недостаточно. А вы почитайте стихи — и вы начнёте понимать, как интересно то, что я делаю, и как, в общем, глупы и как-то бессмысленны ваши подколки. Вы сравните себя с другими вопросами, которые есть на форуме, — может быть, вы задумаетесь, каким диссонансом среди других форумчан вы выглядите. Я же как-то всё-таки этими программами отфильтровываю слушателей. И вот вдруг заходит какой-нибудь хам, вроде вас, и начинает пороть ерунду свою. Ну, вы задумайтесь, посмотрите на себя со стороны, умойтесь, почистите зубы, прополощите рот и не говорите больше ерунды. Простите, но как вы со мной — так и я с вами.
Вот правы вы, Саша, что не хочется говорить о политике. Вот о «Возвращении», вопрос о Стругацких: «В чём секрет магической убедительности мира Полудня?» И заказ на немецкую сказку. О немецкой сказке — когда-нибудь, а о мире Полудня поговорим сегодня в лекции. Спасибо.
Услышимся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем разговор.
«Как вы относитесь к высказыванию Войновича, что он оставил бы из Солженицына только «Один день…», «Матрёнин двор», «Раковый корпус», а остальное выкинул бы? Откуда такая нелюбовь?»
Я не думаю, что это писательская ревность. Я думаю, что здесь просто скорее такое онтологическое неприятие. Действительно, Войнович — человек очень антитоталитарного склада и совершенно другого образа мыслей и действий. Я думаю, что его заслуги литературные достаточно серьёзные. Во всяком случае трилогия о Чонкине — удивительно ровная на своём протяжении, без явных провалов — это, конечно, великое высказывание о народном духе, о советской власти, о соотношении русского и советского. Это сильная книга. Она сопоставима, я думаю, с «Тёркиным» по своему значению.
Я думаю, что Солженицын действительно многим не близок, начиная с «Красного колеса». Но моё отношение к «Красному колесу» всё равно чрезвычайно положительное. Я солидарен с Андреем Немзером: нравится вам или не нравится художественные главы (всё, что касается Ольды, Воротынцева, Лаженицына и других), нельзя отрицать того, что в плане историческом это бесценное свидетельство, подбор комментариев исключительно точный, нейтральный, кстати. Ну и не говоря о том, что там есть выдающиеся художественные свершения, такие же как «Ленин в Цюрихе». Скажем, главы о Столыпине мне меньше нравятся, понятное дело, но о Ленине их известный автобиографизм придал, конечно, объёма этому образу. Очень ценна мысль Жолковского о бендеровском начале там. Да вообще это весёлая книга. Лучшее, что написано о «Красном колесе», — мне кажется, это заметки Льва Лосева, очень глубокие, филологически точные.