«Слышали ли вы что-нибудь о конфликте Шукшина и Тендрякова из-за антисемитского высказывания Шукшина?»
Не Тендрякова, а Нагибина. И в подоплёке этого конфликта… Я не знаю конфликта Шукшина с Тендряковым. Во всяком случае, никаких доказательств его я не видел. А Нагибин написал об этом в «Дневнике». Он действительно подрался с Шукшиным из-за имевшего места при нём антисемитского высказывания. Ну, у Шукшина по пьяни и не такие вещи бывали. Я не думаю, что он был сознательным антисемитом. Но просто Нагибин не переносил, когда при нём антисемитизм себе позволяли, да ещё и публично, с гордостью.
Я думаю, что в подоплёке этого конфликта лежала банальная… ну, не банальная, конечно, в основе-то там лежала именно идейная составляющая, но подогревала дело ревность. Потому что хотя Шукшин и отрицает, и Нагибин отрицал, что тогда о романе с Беллой Ахмадулиной что-то было известно… Вы знаете, что Ахмадулина была в это время женой Нагибина, а Шукшин снял её в своём фильме «Живёт такой парень» в роли молодой журналистки, и между ними была кратковременная связь. Но Нагибин утверждает, что тогда это не было ему известно. Да, конфликт такой был. Но Шукшин вообще был человек довольно конфликтный, это понятно.
Понимаете, в чём была основа его нервозности, как мне кажется? Он же конфликтовал не только с западниками, условно говоря, с горожанами, но и с почвенниками тоже. Он от одних отстал, а к другим не пристал. Он был — кстати, как и Тендряков, что важно — фигура такая промежуточная, межеумочная. Он всю жизнь же и писал о потере статуса «новыми горожанами» — селянами, переехавшими в город. Они не нашли себя, потеряли одну идентификацию и не пришли к другой. Отсюда такие рассказы, как «Верую!», вот об этой пустоте, в которой они зависли. «Слаб в коленках». А почему слаб в коленках? Опоры нет никакой. Вот у попа она есть, а у главного героя рассказа её нет.
Поэтому я думаю, что конфликтность Шукшина и как бы такая его ершистость во многом проистекали от двойственности, от неопределённости его положения. Обратите внимание на эволюцию протагониста. Это, кстати, интересно, как эволюционируют главные герои Шукшина. Он сначала в первой его картине «Из Лебяжьего сообщают» ещё вполне советский человек, советский герой, которых он играл довольно много. В «Живёт такой парень» он вообще отсутствует, его как бы играет Куравлёв. А в «Печках-лавочках» — да, уже ершистый и насмешничающий (помните, там: «Так весело живём — бывало, с утра хохочем, всё село хохочет, водой отливают»), но тем не менее он всё-таки ещё вполне органичный член социума. Пока он не играет просто этого уголовника Егора Прокудина, и это отражение маргинализации его собственной позиции: он всё меньше на месте в стране. И посмотрите, как он худеет, как он становится нервным, порывистым.
Кончил бы он, конечно… Он мечтал, что это станет его последним фильмом. Закончил бы он свою карьеру ролью Стеньки Разина, то есть разбойника и бунтаря. Конечно, в этом социуме он своё место ощущал как маргинальное. И всё меньше ему было места, всё теснее его вжимала и выталкивала эта реальность. Неслучайно он написал такой мучительный текст «Что с нами происходит?». Вот этот «Раскас», «Кляуза», последние тексты — они очень страшные. Я думаю, что Шукшин вообще, судя по сказке «До третьих петухов», он просто ощущал, что ему нет места. Хотя все контексты «До третьих петухов» сегодня уже невосстановимы, но мы пытались разобрать этот текст в одной из программ. Конечно, это отчёт о собственном… не скажу «отчаянии», но о собственном одиночестве крайнем, о собственной неукоренённости в жизни.
«Жить не по лжи» и вопрос земства — два главных интеллектуальных принципа интеллигенции. Насколько сильно ударил этот мощный интеллектуальный инструмент по простейшим клептосхемам, по которым живёт страна?»
Понимаете, земства как элемент самоуправления — это больная идея, любимая мысль Солженицына. Я боюсь, без самоуправления и без личной ответственности за судьбу каждого и за судьбу всех просто ничего не будет. Вопрос в том, насколько именно земство является органичной формой. Оно не прижилось. И Тургенев, и Толстой по-разному высмеяли тщету земцев. Но боюсь, что правда лежит всё-таки на этом пути.
А «жить не по лжи» — это такая тоже солженицынская программа-минимум, вполне исполнимая. Я просто не думаю, что прав здесь Солженицын. Ведь главный спор Солженицына и Сахарова развернулся не из-за западничества или славянофильства, а главная полемика 1972 года — Солженицын, «Смирение [раскаяние] и самоограничение», а Сахаров не считает смирение и самоограничение достаточным, он считает, что прежде всего нужна гражданская активность. Ну, это как полемика Ленина, полемика большевиков с меньшевиками о пункте членства в партии, об уставе: что нужно — платить взносы или активно участвовать, выходить на протесты, что-то делать? Недостаточно, к сожалению, жить не по лжи, надо всё-таки ещё и иметь собственное мнение по ключевым вопросам — ну, как у Дяченок в романе «Мигрант». Мне кажется, что позиция Сахарова гораздо более реалистична — при том, что Солженицын подходит к делу минималистически. Я думаю, что земства плюс некоторый минимум гражданской активности достаточны для того, чтобы люди перестали воспринимать себя как пассивных зрителей в этом театре.