Экранизация Стругацких невозможна именно потому, что невозможно стать равным Стругацким. Но можно оттолкнуться от них, всё-таки это проза. И понимаете, Стругацкие во многом держатся на тех иррациональных страхах, которые они умеют заронить в читателя. Подите экранизируйте щекновские, вот эти головановские, абалкинские главы из «Жука в муравейнике» — фактически роман в романе, замечательно написанная, безумно страшная история. Помните, как они ходят по этому городу таинственному, доходят до карусели, которая непонятно почему вызывает у Щекна такой приступ ужаса. Это мощно сделано. «Опасно!» Помните? «Подчёркиваю: очень опасно!» Великий текст!
Это невозможно снять. Это надо быть Тарковским, чтобы это снять. И то мне кажется, что «Пикник» — это, кстати, абсолютно конгениальная и точная экранизация именно того, что Стругацкие написали, их сценария, 13-го или 12-го варианта. Просто в данном случае, понимаете, единственный способ быть адекватным — это попытаться пойти дальше. В этом смысле, хотя я совершенно не люблю фильм «Дни затмения», но это такая в каком-то смысле единственно возможная попытка экранизировать не канву, а проблему. Хотя ещё раз говорю: Стругацких невозможно…
«В детстве я жила в Академгородке, рядом с НГУ, где училась ваша жена. Думаю, мы не раз пересекались с ней где-нибудь в Доме учёных. Общалась я с вами и в других местах. Хочу написать вам о диких обстоятельствах, на которые стараюсь не обращаться вниманием. Я сейчас живу в центре Питера. И вот уже давно, где-то с мая, выходя на Невский, я стала замечать стоящего гражданина с телефоном. Увидев меня, он тут же исчезал. Я человек наблюдательный, но в другом. Думаю, не замечала их долго. Они дежурят и ночами всю зиму входят в подъезд. Это уже заметили все. Когда я шла по Невскому и заходила во все магазины, то просто не верила своим глазам: каждый раз со мной входил некто в сером, стоял на ступенях или прямо рядом, ничего не делая. Терпеливо ждал в пустом кафе, когда я поем. Недавно (их не меньше двух) раздались характерные голоса в абсолютно тихом дворе — комментировали удары кого-то хорошо выпившего. Весь день курили под окнами и хлопали дверцами. «Пасут», — высказался сосед. Что вы думаете?»
Вита, не пренебрегайте. Как известно, если у вас мания преследования, то это ещё не значит, что за вами не следят. В Питере было несколько таких ситуаций. Возможно, вас индуцировали как-то именно тексты, которые вы об этом прочли. А возможно, это реальная слежка, тем более, если, как вы пишете выше, вы занимались протестной активностью. Это может быть давление на психику, а может быть совершенно конкретная действительно попытка вас пасти. Вы можете, если у вас хватит сил и храбрости, заговорить с этими людьми. Они, как правило, пасуют достаточно быстро, когда видят, что их заметили и раскололи. Но я бы на вашем месте обратился в милицию… в полицию. Это может ничего не дать, но по крайней мере вы зафиксируете опасность.
Именно в Питере такие случаи бывали. Именно в Питере существуют так называемые активисты, которые готовы вот к таким вот вещам. На всякий случай мне пришлите не только адрес, но и свои координаты. Считайте, что эта ситуация у меня на контроле — и не потому, что вы из Новосибирска, хотя, конечно, товарищи Лукьяновой находятся как бы в зоне моего преимущественного внимания… Вот тут спрашивают, кстати, над чем Лукьянова работает. Ну, Лукьянова вообще может вам ответить сама. Но она закончила только что большую книгу, так сказать, о родителях проблемных детей. Это не художественная проза, это книга о СДВГ — о синдроме дефицита внимания и гиперактивности.
Так что пришлите мне просто свои координаты, телефон, возможно, адрес, чтобы я мог, во-первых, связаться с вами в Питере. Мы увидимся, посмотрим, придут ли они на встречу со мной. А во-вторых — просто чтобы я знал, что с вами происходит. Потому что некоторые люди в Питере пренебрегли такой явной слежкой, а потом бывали избиты или их машины жгли. Да, такая практика есть. Там, где есть «фабрика троллей», там есть и «фабрика шпиков и провокаторов». Имейте это в виду.
«Задумывая свой роман «Преступление и наказание», Достоевский хотел проследить путь от оправдания преступления к раскаянию и доказать, что преступник сам требует для себя наказания, только чтобы соединиться вновь с человечеством. Притом в заметках к роману он подчёркивает, что подозрений нет и быть не может, — ну, простите, Порфирий об этом говорит почти прямым текстом. — Не кажется ли вам, что Достоевский не справился с задачей? Ведь Раскольников не раскаивается, а смертельно боится быть разоблачённым».