«Как противостоять соблазну не казаться, а быть, не заниматься созданием привлекательного образа?»
Да очень просто: спросите себя, для кого вы стараетесь — и всё вам станет понятно.
«О чём написан сценарий Надежды Кожушаной «Зеркало для героя»?»
Андрей, ну, это же экранизация, в общем. Это единственная хорошая повесть Рыбаса, мне кажется… Хотя он вообще одарённый человек, просто очень как-то мне враждебный по самой сути своих взглядов. Достаточно прочесть его «Сталина» в «ЖЗЛ», чтобы всё понять. Но, видите ли, «Зеркало для героя», в котором предугадан «День сурка»… Очень точно сказал Владимир Хотиненко мне когда-то в давнем интервью об этом фильме: «О чём он? Он о том, что, чтобы выскочить из этого дня, чтобы его преодолеть, надо его прожить». Вот мне кажется, Россия выскочит из замкнутого цикла своей истории, когда она до конца реализует одну из самых страшных потенций, которая сейчас отчасти воплощается в ДНР и ЛНР. Когда это придёт сюда и будет здесь изжито, то тогда, я думаю, можно будет говорить о начале какого-то нового пути. Пока это растворено в крови, не выходит на поверхность, это непобедимо. Другой вопрос — выживет ли Россия после этого? Ну, иногда нация после этого выживает, иногда — нет. Разные были примеры.
«Читая «Швейка», задался вопросом: есть ли в русской литературе произведения о Первой мировой войне, не модулирующие в революцию по какой-либо причине?»
Не знаю, трудно сказать. Наверное, рассказы Алексея Толстого, Алексея Н. Толстого. Но я пока ещё не убеждён в этом, так скажем, я недостаточно глубоко знаю литературу о Первой мировой войне. Понимаете, Первая мировая война была всё-таки прологом революции. Андрей Синявский совершенно правильно считал, что Русская революция началась в августе 1914-го (в этом он совпадал с Солженицыным абсолютно), с этого момента процесс стал неостановим. Поэтому не думаю, что это не может не промодулировать войну, то есть не вижу вариантов. Хотя у Пантелеймона Романова в «Руси», по-моему, что-то такое есть, но тоже далеко недостаточно.
«Ваше отношение к роману Кортасара «Игра в классики».
Видите, я считаю, что «Игра в классики» — это более интересная идея, чем исполнение. Вот если бы в результате перекладки кусков действительно получался бы другой текст… Вот мне очень нравится то, что делает Егор Гран (он же Егор тоже Синявский). Например, у него есть такой роман, где чётные страницы написаны от женского лица, это одна история, нечётные — от мужского, это другая, а когда читаешь подряд, то — третья. Но это требует почти нечеловеческой виртуозности. Насколько я знаю, сейчас Бунтман переводит один из его романов. Гран очень труден для перевода. Как многие люди, выросшие в эмиграции, он как бы мстит родному языку. Ну, как Набоков в «Аде». Понимаете, «Ада» почти непереводима. Хотя там есть два или три перевода, но… Лучшей мне до сих пор кажется всё-таки глава, переведённая Сергеем Таском когда-то для «Столицы», как бы глава первой близости Вана и Ады. Но как бы то ни было, мне кажется, что Гран непереводим совершенно, ну, насколько я в меру своих скудных познаний во французском могу судить. Он очень интересен, конечно, ни на кого не похож. Вот там, мне кажется, есть какие-то замечательные прорывы.
Что касается Кортасара. Я очень люблю такие рассказы, как, например, «Киндберг». Ну, «Фотоувеличение» — само собой. Мне нравится чрезвычайно цикл про хронопов и фамов. Но вообще-то Кортасар — не любимый мною писатель именно за некоторую свою показушность, за вечное позёрство. И «Книга Мануэля» мне не нравится совсем. И «Модель для сборки» кажется мне более интересной в замысле, нежели в исполнении. Ну, это особенность такая кортасаровская: он конструктивно мыслит интереснее, чем, так сказать, фабульно.
«С вашей подачи читаю «Тихий Дон», — спасибо, но думаю, что так и так пришлось бы. — Понимаю, за что вы любите этот роман. А можете ли вы сами это сформулировать?»
Ну, наверное, за то, что в нём показана очень точно стихия распада патриархального уклада и то, во что он упирается — в самую тесную, тёмную стихию рода, в понятие стихии рода, когда ничего не остаётся, кроме мальчика, кроме сына. Кстати говоря, три новеллы Шолохова… три текста Шолохова так заканчиваются («Шибалково семя», «Судьба человека» и роман «Тихий Дон»): стоит старый солдат и держит на руках ребёнка; это всё, что ему осталось в сияющем под чёрным, под холодным солнцем мире. Мне кажется, что вот это сходство, этот инвариант нельзя не заметить, и это одно из доказательств шолоховского авторства.
«Что вы думаете о книге Мэмета «Old Religion»?»