В любом случае вот именно сегодняшние молодые мне кажутся людьми с очень сильным иммунитетом к вранью, но тут есть палка о двух концах. Людены, условно говоря… Ну, те, с кем я общаюсь регулярно, а их очень много, значительно больше сотни. Эти люди… Ну, если учесть, что у меня вообще колоссально широкий круг общения, письменного в частности. Вот в Норильске я повидал безумно интересных ребят только что. Понимаете, их устойчивость к пропаганде имеет изнанку. Они вообще не очень склонны, как мне кажется, иметь какие-либо убеждения, или во всяком случае это не те убеждения, которые принадлежат к идеологическим, политическим и так далее, они лежат в более тонких сферах, поэтому их устойчивость к пропаганде имеет своей изнанкой некоторый агностицизм, некоторый нейтралитет, некоторый недостаток убеждённости в чём бы то ни было, понимаете. Может быть, они в чём-то и убеждены, но эти убеждения находятся в более высоком интеллектуальном слое, они за пределами моего спектра видимости. Может быть, это и к лучшему.
«Прочитал диалог Мамардашвили и Эйдельмана о добре. Заинтересовало поведение Лунина на следствии декабристов: никого не предавать из позиции личной чести. В чём уникальность Лунина? Возможно ли воспитать чувство чести?»
Андрей, приветствую вас как одного из постоянных слушателей. Андрей, тут в чём штука? И что собственно служит предметом обсуждения очень своевременного, хотя и строго законспирированного по тогдашней моде обсуждения Эйдельмана и Лунина [Мамардашвили]? Есть честь корпоративная, честь сословная. Она сводится к тому, чтобы всех сдать императору, поскольку они дворяне, а вассал обязан быть лоялен к феодалу. Ну, ничего не поделаешь, вассал обязан быть лоялен к верховной власти, к суверену (назовём это так). А что происходит с личной честью? Личная честь — это… «Душу — Богу, честь — никому» — вот такой девиз, так бы это формулировалось. Дело в том, что позиция Лунина на самом деле достаточно уникальна. Лунин не чувствует себя принадлежащим ни к какой корпорации, ни к какому сословию, или вернее — принадлежность к этому сословию не означает для него отказа от личных убеждений, от личной чести. Такие люди всегда единичны.
И в этом смысле, кстати говоря, наиболее увлекательным мне казался очень точный роман Владимира Гусева «Легенда о синем гусаре». Мне возразят, естественно, что эта книга скучная, что написать такую скучную книгу о Лунине ещё надо уметь. Но мне Гусев всегда был симпатичен, и как критик в том числе, именно потому, что Гусев дал очень точную характеристику лишнего человека: это человек, соотносящий себя с вневременными критериями чести, с вневременными критериями морали; он не вписывается в эпоху, вот и только. И это очень противоречит довольно скептическому отношению к лишним людям, которое в русской литературе существовало: они лишние потому, что они не желают в этом участвовать, а не потому, что им нечем заняться. Им нечего делать, а не нечем заняться. Это совсем другое дело. В этом смысле книга Гусева «Рождение стиля» всегда казалась мне довольно интересной. Ну и конечно, книга о Лунине — при всех её недостатках это честная книга. Лунин был вот такой.
Кстати говоря, довольно интересное изображение Лунина — это пьеса Радзинского «Лунин, или Смерть Жака», где именно смерть Жака, если вы помните, — это апелляция к знаменитому «Жак и хозяин» Дидро, это отказ от внутреннего холопа, от внутреннего лакея. Понимаете, смерть Жака — это смерть корпоративного человека в тебе. Так во всяком случае я это понимаю. Непринадлежность ни к какой категории — по-моему, спасительная вещь.
«Верил ли Набоков в Бога и был ли религиозен?»
Это разные вещи. У Набокова когда-то сказана была замечательная фраза о том, что «идея бессмертия и идея Бога не следуют друг из друга, а едва-едва пересекаются, возможно». Мне представляется, что Набоков был в высшем смысле религиозен. Об этом написаны многие работы — ну, книга Михаила Шульмана давняя, в частности (к ней у меня свои претензии). Но в конце концов все, кто сколько-нибудь серьёзно изучали мировоззрение Набокова, понимают, что его главная тема — всё-таки именно потусторонность. И поскольку в мире Набокова главную роль всегда играет автор, естественно, что мир не представляется ему творением анонимного гения, и даже не представляется тем более цепочкой случайностей, «пёстрой пустотой», как сказано в «Корольке»; для него мир — это всё-таки результат акта творения.