Причём мне кажется, что даже идея бессмертия не так для него здесь важна. Хотя вспомните, как один из героев «Дара», умирая, такой Чернышевский-старший (однофамилец), он говорит: «Конечно, после смерти ничего нет. Это так же верно, как и то, идёт дождь». А за окнами в это время сияющий ясный день, просто жалюзи опущены, и соседка верхняя поливает цветы. То есть это наше… Как совершенно верно, помните, говорил выдуманный Набоковым Делаланд: «Как безумец полагает себя богом, так и мы полагаем себя смертными», — в эпиграфе к «Приглашению на казнь». Для меня совершенно очевидно, что Набоков религиозен в высшем смысле. Он внеконфессионален, конечно, но и идея творения, и идея бессмертия в его мире присутствуют, поскольку в его текстах доминирует роль автора. Человек, который так верит в авторскую роль, не может верить в хаотично созданный, анонимный мир.
«Можно ли рассматривать повесть «Великий Гусляр», — ну, это, по всей видимости, имеется в виду Кир Булычёв, — как иронически-фантастический эпос о жизни советского человека в провинции в эпоху 60–70-х годов?»
Ну, наверное, можно. Хотя мне-то кажется, что ничего такого в виду не имелось. Ну да, допустим. В гораздо большей степени, мне кажется, можно рассматривать в этом качестве, скажем, прозу Михаила Успенского или, скажем, прозу Евгения Лукина, которого Успенский называл таким великим провинциалом, провинциальным гением, гением провинциализма (в самом высшем смысле). Что касается Булычёва, то вот из его сочинений, мне кажется, что самое откровенное, ну, лучшее изображение провинции — это такая странная, не очень популярная повесть «Середина [Половина] жизни», страшненькая такая. Помните, где на провинциальном базаре вдруг начинают продавать странные яблоки из параллельного мира. И вот «провинция как дыра в параллельный мир» — это довольно интересная такая история.
«Каких героинь русской литературы пародирует Чехов, изображая в «Дуэли» Надежду Фёдоровну?»
Ну, знаете, далеко не все герои «Дуэли» имеют пародийного прототипа. Ну, конечно, Самойленко — это обобщённый добродушный военный, в каком-то смысле Максим Максимыч, поскольку и тема дуэли сюда подвёрстывается. Ну а Надежда Фёдоровна — это пародия на всех подруг Печорина: на Веру, на Бэлу. Ну, такая… Понимаете, она же, собственно говоря, не пародия. Она — несчастная женщина, вырождение типа красавицы роковой, вырождение её во что-то бесконечно униженное.
«Каково ваше отношение к книгам Терри Пратчетта?»
Никогда ни одну не мог дочитать до конца. И мне как-то кажется, что это не смешно. Очень уважаю всех, кто это любит.
«Фильм «Слово» Дрейера говорит о необходимости, о возможности чуда или об его иррациональности?»
Ну, я не стал бы к этому сводить Дрейера. Но то, что чудо иррационально и не интерпретируемо в категориях морали — да, безусловно. И что чудо — единственный способ воспитания человека. Мне кажется — да.
Дальше вопросы от человека, которому я не хочу и не буду отвечать по причине его конспирологического мышления и крайней грубости. Ну, не на всё я хочу отвечать, ребята. Ну, простите.
«Почему в пьесе Булгакова «Кабала святош» Мольер трепещет перед королём? Он не знает себе цены?»
Ну, послушайте, во-первых, тот же вассалитет. Во-вторых… Я много раз об этом говорил, и я не хочу возвращаться к этой мучительной теме, но приходится. Для художника отношения с властью отчасти как-то копируют отношения с Богом. И художник в лице власти видит не только мецената, не только поддержку в своих начинаниях, а в каком-то смысле это действительно «знанье друг о друге предельно крайних двух начал». Мольер прекрасно понимает, что от челяди его единственная защита — король. Мольер испытывает примерно те же чувства, какие испытывает герой Аксёнова в романе «Ожог», когда глава на него орёт, а при этом ему клюквенным глазком подмигивает. Они оба одиноки. И эта толпа, если надо будет, она сметёт и художника, и власть, поэтому и художник, и король противопоставлены толпе, ничего не поделаешь. Это действительно некое равновесие. Я считаю, что король — это идеальный зритель, оптимальный сопереживатель Мольера и это гарант его работы, гарант его труппы. Без короля нет Мольера. Поэтому проблема далеко не в отсутствии самооценки. Проблема, наоборот, в чрезвычайно высокой самооценке, потому что тем самым художник полагает себя равным королю.