И у Булгакова, кстати… Почему он об этом и взялся писать, или вернее — почему он эту тему вывел на первый план. Для него, конечно, проблема номер один — это его собственные отношения с властью, его партнёрство со Сталиным. Вот он так это понимал. Он понимал его как оптимального читателя, как равного себе, себя как равного ему. «Помянут сына сапожника, помянут и художника», — и наоборот. Конечно, точнее всех эту проблему в известной постановке Эфроса трактовал Любимов. Там Любимов и Броневой, если помните, в «Кабале святош». Гениальная роль Любимова, который отлично понимал, в каком положении находится он относительно Минкульта и вообще относительно власти. Это — беспрерывная игра.
«Перечитал ваше интервью с Вознесенским. На вопрос «почему выдохлась оттепель?» он ответил: «Нужно было опереться на что-то более серьёзное, чем социализм с человеческим лицом, — или на очень сильный индивидуализм, или на религию». Что такое в этом смысле «очень сильный индивидуализм»? Может ли он сегодня пригодиться?»
А вот это то самое отсутствие корпоративности. Это отказ от принадлежности к любой идеологической крыше и к любой корпорации. Очень сильный индивидуализм — это то, что позволяет выживать в одиночку. Были ли такие люди в семидесятые? Ну, были, наверное. Наверное, Юрий Казаков — один из таких абсолютных одиночек, он совершенно отломался, отломился от своей, говоря неофициально, тусовки. Нагибин, который ни к кому не принадлежал, но Нагибину хорошо — у него было кино, отхожий промысел, его кормивший и допускавший высокую степень независимости. Из поэтов тогда существовавших? Окуджава, наверное, абсолютный одиночка. Он всегда себя называл «кустарь-одиночка». Но он дружил с Ахмадулиной, с Аксёновым, А потом, когда почти все друзья уехали… Помните?
Даже у Эрнста в окне темно,
лишь Юра Васильев, да Боря Мессерер —
вот кто остался ещё в Эс-Эс-Эс-Эр.
Замечательная рифма! Ну, Окуджава имел опыт одинокого существования. Он вообще не любил людей близко, он любил их издали. А когда их слишком много было вокруг, он всегда желал уединиться.
«Не думаете ли вы, что в русском роке есть некий дополнительный содержательный слой, которого нет в роке «изначальном», западном? Такие «достоевские от рока», как Ревякин, Башлачёв, Летов, Кормильцев, Гребенщиков, не смогли бы на Западе появиться».
Нет, Боб Дилан — достаточно глубокий поэт. Но дело в том, что, видите, как правильно совершенно писал Лёша Дидуров, Царствие ему небесное, — великий, по-моему, теоретик русского рока, помимо того, что блестящий поэт, — в русском роке, конечно, энергетика текста и роль текста выше, чем где-либо на Западе. И музыкальным явлением большая часть русского рока, ну, в сравнении с западными образцами, не может являться. Это в лучшем случае вторично, а иногда просто непрофессионально.
Конечно, русский рок — это такая особая форма существования поэзии. В случае Кормильцева это просто поэзия, высокая поэзия. Не могу сказать, что это «достоевские от рока». Во всяком случае Кормильцев, конечно, не был Достоевским никаким. Он слишком был для этого, рискну сказать, и ответственным, и рациональным, и гуманистически ориентированным человеком. Но в любом случае русский рок наследует, конечно, в первую очередь литературе, культуре литературной, а не музыкальной.
Через три минуты услышимся.
РЕКЛАМА
― Продолжаю. Если я не отвечаю на вопрос — это значит, что он меня не заинтересовал просто. Ну, здесь есть моё право. Понимаете, на всё я всё равно не могу ответить. Там приходит каждый раз 120 писем, из которых я выбираю, дай бог, 15. Ну и здесь, на форуме, примерно столько же вопросов, из которых примерно процентов пять хамства, которое я всё-таки стараюсь игнорировать, а остальные 95 процентов касаются литературы и кино. Но иногда это вещи, которых я не читал, а иногда вещи, которые меня не заинтересовали, поэтому простите мне некоторую избирательность.
«Какие произведения (как прозаические, так и стихотворные) приходят вам на ум первыми, если говорить о теме «Привидения в русской литературе»?»
Алексей К. Толстой, конечно, и не только «Упырь» или «Семья вурдалака», или «Встреча через триста лет», писанная по-французски. Скорее мне приходит на ум баллада «Волки» — одно из самых страшных произведений в русской литературе. Или, например, если уж на то пошло, «Песни западных славян», «Видение». Ну, как вам сказать? Привидения — это такие… Ну, очень мало этого в русской литературе. Поэтому, когда мы с Юлией Ульяновой составляли сборник «Страшные стихи», мы довольно много отфильтровали. Но самое страшное стихотворение, которое я мог бы назвать (и оно тоже имеет отношение к привидениям), — это, конечно, блоковские «Шаги командора», абсолютно загадочное произведение. Ну, «Телефон» Мандельштама, «Стрекоза» Кушнера. «Стрекозу» я ужасно люблю! Я её знаю наизусть, но на всякий случай всё-таки я найду её в Сети и прочту потом.