«Николай Чуковский вспоминал семинар Николая Гумилёва, на котором он чертил схему поэзии: «Подотделы и подразряды…», — ну, подробное описание, довольно известное. — Эта таблица, по мнению создателя, давала возможность не только безошибочно разбирать стихи, но и писать их, не рискуя написать плохо. Вот бы восстановить этот метод! Не мог же он кануть в Лету. Вам известна эта схема? И если нет, то могли бы вы её воссоздать?»
Нет. Просто Гумилёв был один из тех немногих поэтов, который прекрасно умел рефлексировать по поводу собственного творчества. Только Цветаева, мне кажется, лучше соображала в этом смысле (или по крайней мере не хуже) и так же охотно и популярно говорила о секретах ремесла. Ведь понимаете, «Ремесло» не зря называется её лучшей книгой, одной из лучших. «После России», конечно, тоже замечательная. Вот все эти «Вёрсты», все эти книги с названием «Ремесло», с названиями нарочито прозаизированными, «Искусство при свете совести»… Понимаете, когда поэт говорит об искусстве, он избегает патетики, он говорит о простых, грубых вещах. И искусство — это в огромной степени ремесло.
И поэтому когда Гумилёв рисовал схемы, наверное, эти схемы работали. То есть надо задеть действительно максимальное количество интеллектуальных, эмоциональных слоёв. Надо сделать так, чтобы текст «широко загребал», как это называет Солженицын, тоже хорошо понимающий в искусстве, поэтому к его этюдам из «Литературной коллекции» я всегда отсылаю желающих научиться писать.
Что касается самой этой схемы — ну, может, кто-то и зарисовал. Сёстры Наппельбаум, может быть, зарисовали. Они были очень чутки ко всему, что говорил Гумилёв. По схеме нельзя научиться писать стихи. Можно научиться улучшать стихотворение, работать над ним. Из всех практических советов, которые давал Гумилёв, мне ближе всего мысль о том, что в стихотворении должно быть нечётное число строф. Вот этому я пытаюсь учить на семинарах. Хотя, к сожалению, в литературе надо сначала уметь что-то нерациональное, что-то непонимаемое, а потом уже уметь рационально доводить это до совершенства.
«Вы сказали в одной из передач, что «любая моногамия означает определённую узость». Но ведь и путь в Царство небесное узок, как игольное ушко. Я знаю много верующих, которые любят всю жизнь одного и того же человека и счастливы этим. Это просто потому, что Христос не такой, как самарянка у колодца, у которой было семь мужей».
Да, конечно. А я совершенно с вами не спорю. Дело в том, что… Не помню, кому принадлежит свежая мысль о том (чисто логическая), что суженый — это суженный мир, это выбор, который сделан. Поэтому большинство донжуанов, конечно, просто ищут единственную, ищут абсолютно правильный выбор. Хотя есть и такие, кто к верности неспособен органически. Я вообще считаю, что узость — это в моральном смысле и в человеческом смысле очень правильный ответ. Понимаете, узость в смысле выбора занятия, например. Я всегда говорил, что гений лучше всех умеет что-то одно, всё остальное он умеет хуже всех.
Ну, вот есть такая знаменитая фраза, китайская пословица про ежа и лисицу: «Лисица знает много маленьких вещей. Ёж знает одну большую вещь». Ну, это часто цитируемая история. Я думаю, что окончательного преимущества нет ни у ежа, ни и лисицы. И вообще выбор между ними — это выбор до некоторой степени искусственный. Но мне представляется, что лучше действительно быть сосредоточенным на чём-то одном — выше шанс состояться.
Сам я довольно много в жизни, наверное, разбрасывался, но как-то так получалось, что со временем, с годами практически… Да, кстати, я тут прогуглил — Исайя Берлин написал книгу «Ёж и лисица» о Льве Толстом. Мне кажется, что с годами я научился сосредоточиваться на очень узком круге друзей. Я общаюсь со многими, но друзей у меня абсолютно проверенных немного. Кстати, для тех, которые когда-то были моими друзьями, видимо, для них наше расставание продолжает оставаться травмой. Они как-то особенно, как брошенная любовница, особенно неистовствуют в говорении гадостей. Ну, что же? Мне приятно вызывать такие эмоции. Сам я о них ничего разговаривать не буду, ничего такого говорить.
«Почему не случалось Новелле Николаевне Матвеевой ни разу напечататься в родном вам «Собеседнике»?»
Как же ни разу? А кто первым напечатал «Церковь Воскресенья на Успенском Вражке»? Нет, я Матвееву печатал, дважды было с ней интервью большое. И главное, что стихи печатал я, конечно. Я очень просил дать хотя одну главу из «Союза действительных», но она не считала их доведёнными до ума.