Депрессия — тоже сугубо американский недуг. Посмотрите на Уоллеса, на Дэвида Фостера Уоллеса, посмотрите на Стайрона, посмотрите на того же Хемингуэя. Тоже депрессия — это какая-то изнанка бешено активной жизни. Вот в России депрессия как-то так разлита в воздухе, что она не успевает сконцентрироваться. Особенно она обостряется в эпохи безвременья, но, в принципе, мы с ней живём — и ничего. А вот у американца МДП в крови. Действительно есть период маниакальной работы и такого долгого депрессивного отходняка. У всякой нации, к сожалению, свои погремушки. А американцы, безусловно, нация.
«Что вы можете сказать о творчестве Валерии Нарбиковой?»
Никогда им не интересовался. И вы уже меня спрашивали действительно три раза. Ничего. Доброго слова не могу сказать, а злых не хочу.
«Какими качествами должна обладать проза, чтобы стать сценарием?»
Будем об этом говорить применительно к Нилину. Да и вообще услышимся через три минуты.
НОВОСТИ
― Продолжаем. На этот раз я отвечаю на письма. Много всяких тёплых слов, спасибо.
«Почему Лев Толстой любил вживаться в образы животных?»
Андрей, Толстой… Я могу вам ответить просто, могу сложно. Если просто, то была замечательная формула Тургенева: «Вы родились лошадью», — после того как ему Толстой рассказал «Холстомера». Он говорит: «Хотите, я расскажу вам жизнь этого рысака, глядя из него?» И он рассказал. «Всё, вы были лошадью». Ну, действительно такая сверхчувственная природа толстовская, сверхчувствительная, невероятно острое переживание физической боли, запахов, звуков, фантастическая чуткость, густота мироощущения — конечно, это заставляло его ощущать себя собакой, которая от обилия запахов сходит с ума, лошадью, которая так чувствует своё тело, собственные мышцы, всю полноту животного существования. Это действительно то, что Мережковский применительно к Толстому называл «духовидением, ясновидением плоти», а у Достоевского — напротив, такой «физиологией духа». Конечно, Толстой обладал обострённым восприятием.
Если же говорить серьёзно, более серьёзно, то Толстого интересовало то, что за словами, то, что под словами. Его интересовала жизнь как таковая, которая ещё вербально не оформлена, иррациональная сложность, иррациональная непостижимость жизни. И ему, наверное, казалось… Вот как Заболоцкому казалось, что тайну жизни знают деревья, так Толстому казалось, что тайну жизни знают животные; что мир, не преображённый в слове, мир такого хаоса первозданного, он видится животным яснее, и люди забалтывают жизнь, а вот надо жизнь просто и цельно, как Холстомер.
Собственно Толстой вообще очень скептически относится к человеческому, и звериное для него честнее в каком-то смысле. Отсюда самый обаятельный герой «Анны Карениной» для меня — всё-таки Ласка. Помните? Старая, умная собака Ласка, которая лучше Лёвина понимает, как надо охотиться, но чтобы сделать ему приятное, идёт туда, куда посылает он. Она чувствует то бесконечно интересное и вкусное, что перед ней.
Может быть, кстати говоря, фолкнеровское желание описать мир глазами идиотами имеет ту же природу, потому что Бенджи видит мир, помните, как чередование светлых и тёмных, гладких, скользких и шершавых форм. И это такое более честное описание. Яркие формы, в которые переходит темнота во сне. Вот он чувствует, понимает момент засыпания. А человек, который засоряет свою жизнь словами, он не понимает. Это такая попытка, что ли, проникнуть глубже, что ли, за внешние формы.
«Вы никогда не высказывались о романе Стругацкого, — Бориса, имеется в виду, — «Поиск предназначения».
Нет, высказывался многократно. «Поиск предназначения» для меня, конечно, из произведений Стругацких одно из самых любимых. Это удивительно честная, удивительно исповедальная и удивительно мрачная книга. Борис Стругацкий был писателем гораздо более трагическим, чем А. и Б., чем братья вместе. И понятно — он писал в трагическом одиночестве. Он говорил: «Всю жизнь пилили двуручной пилой, а сейчас я корячусь один с ней». Но тем не менее, по-моему, это гениальная книга. Это ответ, мне кажется, на «Подробности жизни Никиты Воронцова» и на «Дьявола среди людей», последние произведения Аркадия Натановича. Кроме того, мне иногда казалось, что в Виконте есть какие-то черты брата, бесконечно любимого, старшего, идеального и всё-таки в каком-то смысле соблазнителя, потому что и мнения их расходились, взгляды их были разными. Поэтому мне кажется, что отголоски тех споров в фигуре Виконта есть. А Стас Красногоров — конечно, автопортрет. Хотя, может быть, это слишком жёсткий взгляд на вещи, потому что всё-таки их отношения были лучше. Правда, они портились многократно, но всё равно в основе своей это были братские отношения.