«Извините за резкость, но человек, задавший вопрос о русском роке и поэзии в роке, вероятно, не слышал Уэйтса, Кейва, Коэна, Гэбриэла, Боуи и других».
Ну, понимаете, имеется в виду же не литературность англоязычного рока. Мало ли. Конечно! Имеется в виду прежде всего надрыв, склонность к надрыву у Летова, у Ревякина. Ну, у Моррисона тоже есть надрыв, но в России он как-то… Скажем так: надрыв Летова и надрыв Ревякина осознаются их носителями как добродетель, а надрыв Моррисона — как уродство, как трагедия. Вот так бы я, наверное, сформулировал.
«Встречали ли вы интересные художественные произведения, где вообще нет человека, то есть те, в которых автор обращается не к человеку, не к человечеству, не к богу и дьяволу? Я не беру анекдотический «дневник камня» («ничего не произошло») или сказки Андерсена. Меня интересует восприимчивость человека к художественному описанию предметного мира, как сама лестница в «Доме листьев» или Солярис».
Трудно мне сказать… Нет, пожалуй, такого я не встречал — произведения о мире без человека, потому что кто там был бы повествователем? Вот произведения о животных — например, у Гарднера «Грендель» — да, наверное, такие есть. Понимаете, интересная попытка построить доисторическое повествование, повествование о неандертальских, условно говоря, временах — это, конечно, у Голдинга «Наследники». Мне многие говорили, что эту книгу надо перечитать раз шесть, чтобы начать её понимать. Я перечитал два, в гениальном переводе Хинкиса. Может быть, я всех глубин не понял. Но это тоже мир с таким доисторическим человеком, мир до человека. Если попытка Гумилёва по заказу Горького для «Всемирной истории» написать пьесу о доисторических людях прежде всего смешна, комична, и сознательно комична, я бы сказал, даже насмешлива, то вот у Голдинга получился действительно такой дочеловеческий, бесчеловечный мир, в нём ещё человечность только проклёвывается.
Не знаю, можно ли построить. Наверное, можно. Но у меня… Понимаете, вот у «Июне» у меня такой персонаж есть Игнатий Коростышевский, который пишет роман-трилогию. Я подарил ему свою старую идею. Роман, где первая часть происходит с душой человека до его рождения, ещё какие-то дословесные формы блуждают. Вторая часть — это жизнь. А третья — душа после жизни, которая постепенно разучивается говорить, когда она отказывается от слов, потому что она видит всё больше вещей, не называемых словами. Там Коростышевский сумел это написать. Я бы не сумел. Ну, герой должен быть иногда умнее автора. А вот того, что вы спрашиваете, пока ещё я в литературе не видал. Хотя, конечно, любопытно было бы.
«Как вы относитесь к фильму Соловьёва «Чёрная роза — эмблема печали…»? Какой его фильм больше любите?»
Ну, видите, больше всех в его фильмах я люблю всё-таки «Избранных» — в том смысле, что это, по-моему, в каком-то отношении наиболее трезвая и предсказательная его картина, не имеющая, конечно, никакого отношения к роману того диктатора, кажется, который это сочинил. Там только имя барона — Б.К. Одна из лучших ролей Филатова и одна из лучших ролей Друбич, конечно. Но я люблю очень и «Станционного смотрителя», насколько я помню, телевизионного. Я очень люблю «Наследницу по прямой» — по эмоции, по ощущению. «Чужая белая и рябой», которую считают лучшей его картиной многие, почему-то не трогает меня совсем. А вот что касается «Чёрной розы» — я не люблю эту картину, но мне нравятся в ней некоторые гениальные формальные придумки. Ну, например, титр: «Зритель, а дома-то что хорошего? Сиди и смотри». Кое-что мне очень нравится в «Ассе». Не всё, но кое-что. Вот зимняя сцена с Говорухиным там блестящая, прогулка по Никитскому ботаническому саду. «Асса» — вообще красивая история. Мне очень нравятся «Одноклассники».
Понимаете, у Соловьёва в одном кадре даже самой плохой картины больше вещества кино, больше поэзии, чем в 90 процентах творчества его современников. Он мне представляется режиссёром того же класса, что Балабанов. Мне кажется, мы будем ещё очень долго его изучать, любить и открывать себе по-настоящему. Я очень нежно отношусь к «Анне Карениной». По-моему, это глубокий, лиричнейший, исповедальнейший фильм. Поставить такую драму о добром, правильном мужском начале, которое искорёжено истеричным женским, — такого прочтения «Анны» я ещё вообще в кино не видел. И уж конечно, если сравнивать с последней экранизацией, работой Райта, то, конечно, это небо и земля. Соловьёвская картина — умная, экспериментальная, вызывающая, острая. И какая гениальная там Друбич! Ну, какой там Янковский! Какой там Стива (Абдулов)! Нет, божественное кино совершенно. Он вот именно умеет делать это волшебное вещество кино. Хотя далеко не все его фильмы вызывают у меня тёплые чувства. Я просто считаю его очень умным, очень тонким человеком.