Тут просят спросить… просят рассказать про образ дома в разных литературах и культурах. Ну, видите… Я могу сказать в общем виде. Чем моложе культура, тем релевантнее, тем, так сказать… ну, тем относительнее… даже точнее будет сказать — не релевантнее, а релятивнее, наверное, образ дома («относительнее» как-то здесь звучит довольно коряво, а «релевантнее» — неточно), тем, скажем, маловажнее (вот скажем так) эта тема там слабее выражена. Потому что чем культура патриархальнее, тем больше люди к дому привязаны и тем больше, скажу вам, они испытывают некоторый культ нормы.
Чехов, например, как абсолютно выдающийся модернист, полный человек модерна, с таким же сниженным эмоциональным порогом, с таким же даже некоторым цинизмом художественным, он ненавидит дом. Клаустрофобия его просто раздирает! Вот я не знаю столь агорафилического, столь преданного открытому пространству человека. Ну, может быть, Гоголь. Хотя у него страх замкнутого пространства был ещё сильнее — отсюда его страх быть похороненным заживо (к счастью, этого с ним не случилось, вопреки легенде).
Что касается Чехова, то когда провинциал из «Моей жизни» начинает рассказывать про своего отца архитектора — символ ограниченности, такой Беликов от архитектуры, который всё время создаёт тесные, кривые, удушливые помещения, дома с пристройками, «убожество стало стилем!» — посмотрите, как это контрастирует с описаниями в «Степи», например. Чехов ненавидит саму идею дома. В доме всегда душно, он рвётся оттуда, уюта нет ни малейшего. А «Крыжовник» посмотрите: он выстроил усадьбу и стал похож на свинью. А «Палата № 6» с её клаустрофобией? Конечно, у Чехова тема дома…
И вообще модернисты не любят дома. Дом любят архаики. Отсюда их любовь… Ну, как «Лад» у Василия Белова. Отсюда любовь к избе, эстетизация быта, книга о народном быте именно. «Дом» Фёдора Абрамова. Вот у модерниста Трифонова квартира, которую обменивают, которую добывают, она становится символом предательства, потому что вся жизнь ушла в квартиру. Отсюда мания дороги, мания путешествия у героя. И отсюда, кстати, название его книги «Опрокинутый дом» о современной Европе. Конечно, он очень точно почувствовал, что в Европе сама идея уклада, быта, традиций выворачивается наизнанку и превращается в свою противоположность, которая ничем не лучше. Это довольно жестокая книга. Или «Недолгое пребывание в камере пыток» — тоже очень клаустрофобный, посмертно напечатанный, страшный рассказ. Для меня Трифонов, поскольку он — такая реинкарнация Чехова, довольно точная и стилистически, и поведенчески, и даже внешне… Я уж не говорю о том, что главный чеховский приём — чередование мотивов вместо сюжета — у него доведён до совершенства, до шедевра. Мне кажется, что Трифонову тоже присуща чеховская ненависть к футлярам любого рода, в том числе идеологическим, к твёрдым идеологическим установкам.
Тема дома в российской модернистской культуре вообще — это попытка от дома избавиться или бесконечно его расширить.
Не вы —
не мама Альсандра Альсеевна.
Вселенная вся семьею засеяна.
Любить —
это значит:
в глубь двора
вбежать
и до ночи грачьей,
блестя топором,
рубить дрова,
силой
своей
играючи.
Любить —
это с простынь,
бессонницей
рваных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
a не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником.
Маяковский ненавидит идею дома. Отсюда ненависть к канарейкам в «О дряни». Отсюда ненависть к быту в «Про это» («ненавижу это всё»). Отсюда культ «Что делать?», который в их странном безбытном доме существовал. Вот Маяк — да, классический модернист, дом ненавидит. Как только человек начинает любить дом, уют, привязываться к стенам, вещам, к традиции, он начинает, понимаете, к сожалению, коснеть.
Тема утраты дома очень остро поставлена у Шолохова. Я всё-таки настаиваю на том, что «Тихий Дон» — модернистский роман. И в этом смысле он довольно резко противопоставлен традиции. И как раз всё консервативное, отжившее — это дом. И когда рушится сложность мира, то последним, что остаётся у человека, становится родство, а это самая тёмная стихия. Поэтому… поэтому для него это… для Шолохова дом — это тоже вариант архаики.