Поговорю я теперь немножко о Павле Нилине и Вере Пановой.
Вы не поверите, но главной добродетелью этих двух авторов, которые считались глубоко советскими, мне кажется стиль. Ну, в случае Пановой это более отчётливо, потому что именно почерк каллиграфический, почерк её прозы, такой же изящный, как её собственный почерк в жизни, — это, конечно, первое, что бросается в глаза. Но и Нилин тоже… Нилин ведь прославился впервые как сценарист «Большой жизни». И потерпел как сценарист «Большой жизни», потому что вторая серия картины была фактически положена на полку и подвергнута разносу начальственному (одна из лучших работ Лукова). А что касается настоящей славы, поздней, которая пришла к нему в пятидесятые годы, она была связана главным образом с его повестями «Жестокость» и «Испытательный срок», особенно «Жестокость».
Венька Малышев, которого в фильме сыграл Юматов, и сыграл, по-моему, слишком старым, слишком жёстким, Венька Малышев — один из самых очаровательных персонажей советской историко-революционной прозы. Вот тот Лазарь Баукин, которого он спасает, вот этот запутавшийся мужик, огромный, рыжебородый, которого он совсем уже привёл на нашу сторону? Но потом тщедушная личность — Узелков с огромным носом — он вмешался. И Баукина уничтожили. А Венька застрелился ведь именно потому… Помните? Очень западает в память эта толстая струя крови, которая хлещет из его виска. Венька застрелился потому, что он дал Баукину слово и этого слова не сдержал (не по своей вине).
Малышев — это носитель того советского гуманизма, который был и в который многие верили. Ну, точно так же, как лейтенант Княжко у Бондарева, который в «Береге» выступает против того, чтобы мстить рядовым, мирным немцам. Гранатуров, например (есть там такой капитан или майор, по-моему), вот он за то, чтобы додавливать немцев мирных, уничтожать: «Наших там!.. А мы здесь?..» Ну, это такое оправдание собственного зверства, иногда — похоти. Княжко — другой. И герой Бондарева, конечно, колеблется в нравственном выборе, но всё равно он за Княжко однозначно.
Так вот, идея советского милосердия, советского гуманизма в «Жестокости» поставлена с замечательной остротой. Конечно, сильно в этой повести то, как она написана. Написана она прекрасной, разговорной, плотной, живой речью, с замечательным владением диалогом. Это то, что есть у Нилина как сценариста. Нилин начинал как очеркист (как и Панова, кстати). Он был журналистом в тридцатые годы, журналистом ничего особенного, в общем, из себя не представлявшим.
Вы не поверите, но даже мой любимый писатель Александр Израилевич Шаров — отец Владимира Шаров, гениальный сказочник и прекрасный, кстати говоря, романист — он ведь тоже начинал как журналист. И его очерки о Корчаке, которые печатал Твардовский в «Новом мире», уже в шестидесятые годы составили ему славу, или полемические статьи об образовании. А начинали он как журналист, описывающий арктические зимовки, всякие другие экстремальности тридцатых годов. Это хорошая закваска. Это я говорю не для оправдания собственной журналистской школы. В конце концов, из большинства журналистов писатели всё-таки не получаются, сколько они ни стараются. Но это потому, что всё-таки журналистика, ну, какого-то писательского мастерства — эффекта присутствия, скорости, непосредственного воздействия — она требует. Поэтому пусть эти задатки не все развивают, но они есть.
И вот у Нилина была удивительная точность, лапидарность слога, живость, энергичность, замечательная, очень присущая журналисту способность к передаче чужой речи. В этом смысле, пожалуй, его рассказ, написанный от лица героя, «Мелкие неприятности» или столь же значительный рассказ «Дурь» — вот я помню просто шок от них, потому что речевая маска, речевой портрет создаются безупречно. Мне кажется, что «Дурь», которую экранизировал Хейфиц под названием «Единственная…», — один из самых точных (именно в смысле портрета речевого) рассказов 60–70-х годов. Нельзя не назвать «Тромб», который сохранился, замечательный рассказ в авторском чтении.
Ну, вот на «Мелких неприятностях» — удивительное дело! — мы сошлись всё с тем же знатоком советского кино и советской прозы Евгением Марголитом, потому что рассказ на самом деле потрясающей мощи. Я не буду его пересказывать. Он короткий совсем, почитайте. Он от лица таксиста. Ему 50 лет. Действие происходит в конце шестидесятых, даже, может быть, в семидесятые. Это рассказ, по-моему, 1971 года, что ли.
Короче, во время войны был он мальчишкой. И там прячутся они с сестрой в развалинах собственной хаты, прячутся от немцев. Сосед подкармливает их сначала жижей для свиней. Ну а потом свинья заболела, и чтобы проверить, можно ли её есть, он кусок этой свинины скармливает этому оголодавшему, еле живому ребёнку, и смотрит: если ребёнок не помрёт, то значит свинью можно есть и ему с женой, а если помрёт, то значит — не судьба.