И когда он ему об этом рассказывает, этот Иван Демьянович, по-моему, или Прокопьич … Не помню, как его там зовут. Старик этот. Когда он в подпитии об этом рассказывает, все присутствующие рядом друзья и гости… А он гостей собрал. Ну, как же? Он спасителя встретил! Друзья и гости говорят: «Да он же на тебе проверял! Если бы ты помер, он бы… Ну, просто это был его тест такой». И тот говорит: «Знаешь, вне моего дома делай с ним что хочешь. А дома у меня смотри на него, как будто он — картина в Третьяковской галерее. Потому что он — по тем ли мотивам, по другим ли — он мне жизнь спас!» Ну, там в конце идёт пассаж про мелкие неприятности, я не буду тоже его пересказывать.
Но это рассказ с гениальной, очень глубокой и сложной проблемой. Должны ли мы прислушиваться, присматриваться к мотиву человека, который нас спас? Должны ли мы быть благодарны тому, кто спас нас из дурных, из омерзительных побуждений? Это тоже одна из проблем. Но главная проблема — конечно, это ещё и отчасти тот стокгольмский синдром, которым все больны, когда человека, который чуть тебя не убил, ты готов рассматривать как спасителя своей жизни. Обстоятельства так сделали, что он для тебя спаситель.
Жестокий очень рассказ. Там много страшного и есть о чём подумать. Мне кажется, что я усматриваю там даже некоторую отсылку к возможности людоедства, такую антропофагию. Нилин не обо всём, конечно, прямо говорит, но как намёк это там присутствует — девочка там пропала бесследно. Но вообще эта тема мира, в котором нравственные критерии отменены, потому что в условиях выживания они отсутствуют, — это нилинская история, и у Нилина она замечательно решена. И поздние его рассказы — рассказы уже семидесятых годов, такие как, например, «Впервые замужем», из которого сделан был замечательный фильм, по-моему, с Глушенко, если я сейчас ничего не путаю, — это тоже выдающаяся проза.
Что мне кажется важным? Вот тут прозвучал вопрос о том, что делает прозу сценарием. Проза становится сценарием тогда, как правильно совершенно сказала Виктория Токарева, если есть в ней вот эта такая телескопическая логика (да, Глушенко, правильно), телескопическая логичность, когда одно событие с неизбежностью вытекает из другого, это как удочка. И вот Токарева права. В обычной новелле этого может не быть. И даже более того — чем как бы несинхроннее, чем в каком-то смысле алогичнее мотивы её, чем они пестрее, тем это лучше для рассказа, это придаёт ему такого сновидческого очарования.
В кино чаще всего, а особенно в кино жанровом, сценарий этого себе позволить не может. И в поступках героев Нилина, в развитии фабулы всегда есть абсолютная логика: если ружьё висит, оно всегда стреляет. Это очень стройная, строгая, чёткая проза, она именно безупречно выстроена. Даже если речь идёт о таких алогичных ситуациях, как любовь, как, например, в «Дури», всё равно мы с самого начала понимаем характер героини и понимаем, что эта женщина — такой типаж довольно распространённый в шестидесятые годы, женщина, которая не знает, чего она хочет, — она сломает жизнь простому и доброму герою. Ну, в картине это был замечательный дуэт Прокловой и Золотухина, а соблазнителя играл Высоцкий, хотя он там по сценарию противнее и старше вдвое.
У Пановой всё-таки иная природа таланта. У неё есть замечательная повесть «Конспект романа», даже рассказ в сущности. Она автор таких прекрасных новелл, как «Серёжа». Несколько набросков замечательных у неё в прозе шестидесятых годов, где она именно пересказывает конспекты прозы, а не какие-то законченные идеи. Хорошо, лучше всего написана у неё первая книга с неожиданной какой-то силой — «Спутники». Непонятно, как она получилась у дебютирующего автора.
Ну, строго говоря, самая первая её книга — это «Который час?» — вообще фантастически прекрасное произведение, сказочная повесть, которую она придумывала, идя по оккупированной России из-под Ленинграда к своим украинским друзьям и родственникам. Пришла, как-то сумела пронести ребёнка. И всё это время, чтобы не сойти с ума, она импровизировала для ребёнка сказку о фашизме. Вот эта сказка «Который час?» — это какое-то чудо на самом деле! Это вещь силы шварцовского «Дракона». Она не могла быть напечатана при жизни Пановой. В 1962 году была анонсирована в её собрании и не попала туда. И в результате она её так и не увидела опубликованной. В 1982 году в «Новом мире» её напечатали. Я помню, какая это была сенсация.