Я почему люблю страшное в прозе? Потому что, чтобы напугать читателя, нужно обладать нешуточным даром. Чтобы развеселить или растрогать — ну, это, знаете, «давление коленом на слёзные железы», это может сделать и подросток. А вот напугать — это надо чувствовать ритм. Горенштейн вообще говорил, что «ритм в прозе — первое дело». Кстати, сейчас фильм Юрия Векслера «Время [Место] Горенштейна»… По-моему, он доступен в Сети. Скачайте. Дико интересно! Вот мне интересен ритм. И Галина как рассказчик его умеет чувствовать. Из других женщин-фантастов я, конечно, прежде всего выделил бы Далию Трускиновскую и её роман «Шайтан-звезда». Хотя вообще всё, что пишет чрезвычайно плодовитая Трускиновская… Ниже некоторой планки она не опускается никогда, а это всё-таки критерий качества.
Лекцию о театре Андреева — через раз.
«В Самаре открыли мемориальную доску на доме, где останавливалась Цветаева. Всё бы ничего, но на доске фото не Цветаевой, а женщины, похожей на Цветаеву. Расскажите о Цветаевой в Самаре».
Ну, Цветаева в Самаре, насколько я знаю, во время свадебного путешествия провела неделю или две, и это как-то не очень интересно. Меня другое поразило — что на открытии этой доски выступали разные люди и сказали: «Вот как помнят нашу поэтессу! Она в Чехии провела всего несколько часов, а там ей тоже открыли мемориальную доску». Помилуйте! Цветаева в Чехии провела три года и написала там лучшие свои вещи: закончила «Крысолова», написала «Поэму Горы» и «Поэму конца». А «Стихи к Чехии» — самое её выстраданное, пронзительное произведение второй половины тридцатых. С Те́сковой Анной, своей подругой старшей, она была в переписке 15 лет. Поэтому для меня… Я не знаю, кстати, как там правильно с ударением — Те́скова или Теско́ва. Слышал оба варианта.
Уж как-нибудь в Чехии она провела гораздо больше времени и с гораздо большей пользой, чем в Самаре. Но что ей открыли доску — приятно. Мне кажется, что даже в тех городах, где наши великие поэты вовсе не бывали, памятники им были бы уместны… уместнее, чем многие другие памятники — политические, например, или военные. Потому что мне кажется, что поэт… Ну, вернее — не «менее», но «так же уместны». Потому что поэт, мне кажется, он же тоже всё-таки сражается, сражается с силами Тьмы, иногда гораздо более убедительно, чем все остальные.
«Не могли бы вы посоветовать работы, посвящённые взаимоотношениям русских писателей в XIX веке?»
В первой половине века? Есть замечательная работа Олега Проскурина о ней — «Скандал», «Скандал в русской литературе» [«Литературные скандалы пушкинской эпохи»], механизмы скандала, истоки. И вообще Проскурин — очень сильный пушкинист. И пользуясь случаем, передаю ему привет. Вот его статья, разросшаяся до монографии, об анализе скандала, об анатомии скандала, об отношениях архаистов и новаторов — это, конечно, совершенно эталонное произведение.
Довольно любопытные вещи, касающиеся отношений Тургенева и Достоевского, изложены в книге Игоря Волгина «Последний год Достоевского», которую я тоже во многих отношениях мог бы назвать эталонной. Наверное, определённый интерес представляет в этом смысле и книга Людмилы Сараскиной о Достоевском в «ЖЗЛ», потому что Достоевский — тоже фигура, притягивавшая довольно неординарные события. История его отношений со Страховым во всяком случае разобрана там замечательно подробно.
Ну, Рейфилд в книге о Чехове подробно рассказывает истории его литературных ссор, конфликтов, с Лавровым в частности из-за статьи Щепотьевой, или травлю его, развёрнутую в своё время, в девяностые годы, упрёки его в нейтралитете (там Михайловский, насколько я помню, по этой части отличился). Да много. В общем, вот Рейфилд, да, в этом смысле чрезвычайно показателен.
Что касается историй именно отношений… Ну, интересны воспоминания Бунина, хотя крайне пристрастные. О ком бы он ни писал — о Шаляпине, о Горьком, — он очень многое задним числом пересматривает.
И тут же сразу вопрос: «В какой мере можно доверять Ходасевичу?»
Знаете, чем я дольше живу, тем больше люблю Ходасевича, ну, вернее скажем так — тем лучше понимаю какие-то его тексты и какие-то его взгляды. При этом я продолжаю относиться к нему со сложной смесью любви и ненависти, которую можно испытывать только к очень близким людям. Но вот мемуарам Ходасевича «Некрополь» и мемуарам Берберовой «Курсив мой» я бы советовал доверять, ну, не намного больше, чем мемуарам Георгия Иванова или Одоевцевой. Почему? Наверное, Иванов, как свойственно обиженным подросткам, многое присочиняет, во многом идеализирует ту жизнь, наверное, беллетризирует её. Одоевцева тоже далеко не так математически точно всё запоминает. И понимающий читатель видит, где она просто цитирует опубликованные тексты разных авторов, Чуковскую в частности, выдавая их за прямую речь.