Но при всём при этом воспоминания Ходасевича и Берберовой тоже имеют ряд существенных корректив, коррекций. Конечно, у «Некрополя» есть масса достоинств, прежде всего литературных. Но всегда есть ощущение, что какие-то плохо сознающие себя, недостаточно себя контролирующие больные дети резвились под присмотром взрослых, умных, всё сразу понимавших Ходасевича и Берберовой. Это было не так. Инскрипты Ходасевича Брюсову сохранились, и они свидетельствуют почти о раболепии. А если почитать, то всё время получается, что Ходасевич давал Брюсову советы и цинично его вышучивал. Мне кажется, что не такова была позиция Ходасевича в эти времена и «не таковы были его амуниции, чтоб соответствовать этой амбиции» — при том, что он, безусловно, поэт, Брюсову ничуть не уступавший, а с точки зрения многих, его превосходивший. Я не могу, конечно, об этом судить. Мне кажется, что всё-таки Брюсов поэт не меньшего масштаба, никак. Но мне очень не нравится, когда, понимаете, задним числом ты оказываешься самым умным только потому, что ты всех пережил.
Там есть гениальные, на мой взгляд, очерки, как, например, «Конец Ренаты». Есть очень точные слова о Тинякове. Есть замечательные совершенно портреты большинства друзей по «Дому искусств», Гумилёва в частности. А вот очерк о Горьком представляется мне несколько спекулятивным. И больше того, это — запоздалая попытка мести, мне кажется, мести за то, что в «Жизни Клима Самгина» именно Ходасевич — прототип Самгина, и он очень узнаваем, даже внешне. В принципе, мемуары — всегда очень странный, такой очень половинчатый источник.
Знаете, вот странную вещь скажу. Конечно, все знатоки, все, кто в теме, на меня сильно ополчатся, но я очень люблю трёхтомник воспоминаний Белого. Они страшно тоже пристрастные, субъективные. Всё, что он пишет о Блоке, тоже надо делить на двадцать пять, наверное. Но какие у него — при даже ритмической этой прозе, страшно избыточной по густоте письма — какие все живые! И Розанова видно (вот это «Просто «пло»!»). Видно Гиппиус. Недоброжелательно, но видно. Видно, что любил. Видно, что интересовался. Они все у него живые.
Ну, понимаете, это уже моя пристрастность, это мой рано прочитанный «Петербург» в третьей… не в третьей, а во второй редакции. Хотя первая более понятная, но мне досталось это советское издание с долгополовским комментарием, и оно очень сильно на меня тогда подействовало. Я люблю прозу Белого. Я считаю, что он лучший русский прозаик двадцатых годов. И уж конечно, он значительно превосходит всех своих последователей во главе с Пильняком или Соболем. Да и Шолохова превосходит, на мой вкус. Белый — автор совершенно гениальной прозы. Поэтому если вас интересуют какие-то мемуарные свидетельства об отношениях литературных, о жизни, о запахе жизни Серебряного века — вот здесь нет цены и Белому. Интересные очень и полезные воспоминания и дневники Волошина, а особенно волошинские дневники, которые вышли, по-моему, в «Эллис Лаке», если я ничего не путаю. Ну, могу путать. Они безумно интересные! И конечно, совершенно бесценный источник — «Записные книжки» Блока.
«Можно ли рассматривать философию как религию?»
Не думаю. Это, по-моему, суррогат религии для тех, кто лишён религиозного чувства. Религиозное чувство же, как часто говорил Искандер, «это как музыкальный слух». Оно не обязано связываться ни с умом, ни с моралью. У кого нет чувства Бога — да, того утешает философия.
«Близка ли вам концепция, изложенная Сорокиным в новом романе? Некоторые говорят, что «Манарага» — его лучшая работа после «Голубого сала».
Я ещё не читал «Манарагу», но как раз «Голубое сало» мне не нравится совсем. Мне очень нравится «Метель». Мне кажется, это такая… Ну, это у нас с матерью общее — мы любим гуманизм такой старомодный. Мне кажется, это его самая трогательная книга. Эти лошадки прелестны! «Манарагу» когда прочту — тогда с удовольствием вам расскажу.
Прервёмся на три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем.
«Согласны ли вы с мнением Бориса Раушенбаха, что роман Франса «Боги жаждут» — это «наш тридцать седьмой год»? В чём урок этой книги?»
Видите, я думаю, что наш тридцать седьмой год — это всё-таки «Девяносто третий год» Гюго. А книга Франса про другое. Вот хорошо, что вы её упомянули. Я вообще Франса люблю. И я, пожалуй, солидарен с Луначарским, который сказал, что лучшая книга о Французской революции — это всё-таки «Боги жаждут», потому что она ироническая в некотором смысле, ироническая и умная. А Франс действительно писатель скептического такого склада. И если уж писать о великих революционных событиях, то писать вот с этой позиции — довольно холодной. Помните, как Чехов говорил: «Когда пишешь прозу, ты должен быть абсолютно холоден».