«Боги жаждут» — ведь она собственно не о революции как таковой. О чём книга? Она о том, что в минуты великих исторических переломов человеческая этика не совпадает с исторической, и рассматривать историю с этической точки зрения некорректно. Вот она об этом. И что в это время на этих переломах нельзя быть хорошим, потому что нет этически правильной позиции. Это довольно горькая книга, отчаянная.
Об этом же, кстати, рассказ Франса — очень недурной — «Прокуратор Иудеи»: в истории нет морали, потому что боги её вершат, а мораль богов не совпадает с моралью человека, вот нравится вам это или нет. Может быть, сегодня, если бы я эту книгу перечёл, я бы её читал иначе. Но там же прямо, в сущности, сказано, что чем событие масштабнее, тем оно имморальнее. Хорошо это или плохо? Да история же не интерпретируется в этих категориях. Это свежо, это ново. Вы знаете, я цитировал недавно в одной колонке, Блок пишет: «Мне уютно в Петрограде семнадцатого года». Конечно, легко сказать: «Ишь, декадент! Уютно ему!» А ему было уютно, потому что это воздух гибели, воздух новизны, воздух свежести. Необязательно быть декадентом, чтобы эту свежесть чувствовать.
«Как вы считаете, кто виноват в негативных итогах Первой русской революции — неуступчивость правительства, нереалистичность либеральной оппозиции или агонизирующее состояние страны во время запоздалых попыток изменить ситуацию?»
Ну, видите, hamlet дорогой, как мне представляется, во-первых, эти события страшно запоздали; а во-вторых, они случились после большой европейской войны, точнее на её исходе, когда, как говорит Радзинский, «была развязана кровь». Поэтому они не могли пройти мирно. Поэтому прав совершенно Солженицын, на мой взгляд, что перерастание Февраля в Октябрь было просто предопределено. И беспомощность власти, конечно, тоже была очевидна.
Ну и мне кажется, что Кере́нский совершил роковую ошибку с Корниловым. Надо было уж или не провоцировать мятеж, или не отрекаться от него потом. В любом случае мне кажется, что последний шанс исправить ситуацию был упущен в августе. Да и потом, знаете, диктатура Корнилова или будь то диктатура Савинкова, да даже если бы захотел стать диктатором сам Кере́нский (тоже не знаю, правильно ли — Ке́ренский; Кере́нский, конечно), мне кажется, что ничего бы не спасло. Инерция распада была так сильна, что только большевики, обладавшие наименьшим количеством моральных ограничений, могли обладать какой-никакой легитимностью.
Правда, не будем забывать, что программа большевиков, в отличие от их практики, была всё-таки написана с учётом главных требований эпохи. Вся гниль была вырезана. Вот эта «великолепная хирургия» (как называл это Пастернак в «Докторе Живаго»), отказ от любых форм парламентской республики, от учредительного собрания, от всей мертвечины и переход к прямой такой диктатуре, к военному коммунизму, к голой абсолютно, железной утопии — вот это было воспринято большинством как решимость. Очень многие ведь, понимаете, считают, что если человек не обладает моральными ограничениями — значит, он право имеет. Очень многие так подозревают, в общем, до сих пор. Поэтому для меня большевизм был неизбежной точкой. И большевики, конечно, были последней возможностью — так бы я сказал. Это не отменяет моих претензий к большевизму.
Что я думаю о книге Данилкина о Ленине? Я эту книгу внимательно прочёл, мне её прислали. Спасибо журналу «Афиша», который заказал мне рецензию. Я там всё подробно напишу, ну, насколько смогу. Конечно, книгу, на которую у автора ушло пять лет и в которой 800 страниц, нельзя оценивать в двух словах. Это сложная и серьёзная история.
О немецкой сказке, об её ужасе отдельно сделаем. Саша, спасибо.
«Чем отличаются людены от Человейника? Судя по вашим наблюдениям, не столько знанием или пониманием, сколько психологической конституцией».
Да, совершенно верно, Кирилл. Я имею в виду, что просто есть люди, которые эффективнее в толпе, а есть люди, которые эффективнее в одиночестве. Вот и всё. Вот эффективность этих одиночек проявится в ближайшее время. Да она собственно уже проявляется, мы её чувствуем.