Знаете, вот отношения Розановой и Синявского, описанные в романе «Спокойной ночи». Там есть такая вторая глава, которая называется «Дом свиданий», свиданий на зоне — невероятной силы текст! Да, вот это. Ну, Мария Васильевна правильно говорит, что самый крепкий роман — производственный. И конечно, отношения весёлой, умной, язвительной красавицы и вот этого странного писателя Терца, похожего на гнома, — это интересный роман. И как роман это очень интересно. Он полон бесконечной нежности, бесконечного понимания. Эротический подтекст в нём очень силён. Синявский — интересный персонаж. И автор интересный, и персонаж. Поэтому роман «Спокойной ночи» как роман о счастливой любви я вам очень рекомендую. Ну и, конечно, три тома их переписки замечательной.
«Почему Печорин позволяет себе быть мерзавцем?»
Да не мерзавцем! Понимаете, он человек, вынужденный реализовывать свои огромные амбиции и потенции во времена, которые не предполагают ничего подобного, поэтому его, по-веллеровски говоря, «стремление к максимальному действию» выражается в том, что он несёт трагедию всем вокруг себя. Он осознал это ещё в Тамани и избывает эту трагедию на протяжении всего романа. Он действительно не может быть простым и добрым. Он рождён всех мучить, потому что он рождён для великого, а в том болоте, в которое он брошен, — тут, к сожалению, ничего, кроме похищения Бэлы или дуэли с Грушницким, ничего здесь ему не светит. Конечно, случись иное время — он бы никого не мучил, он бы до этого просто не снисходил.
Вот спасибо, ссылка на историю семьи Джеймисонов. Знаю эту историю, спасибо. Слежу внимательно за всеми таинственными историями, которые мне присылают. Спасибо и вам. Это здорово мне помогает — в смысле… в смысле нового романа.
«Почему бессильные у Стругацких всё же бессильные?»
Никита, а потому что «проклятая свинья жизни», как там сказано. Потому что внутри всякого сообщества такого живёт свой Иуда, свой Ядозуб. Потому что жизнь управляется законами гомеостатического мироздания (если помните «За миллиард лет до конца света»), гомеостазис — требование сохранения себя в норме. У Стругацких же очень точна эта мысль, она проходит через всё их творчество: мир мешает его изменить, косный мир. И кстати говоря, в экранизации «Гадких лебедей» Лопушанского этот мир побеждает косный и страшный.
Кстати, у Лопушанского скоро будет большая ретроспектива в Москве — то-то уж мы насмотримся шедевров. Как я люблю этого режиссёра, ребята! Вот меня часто спрашивают: кто из питерских режиссёров мне ближе всего? Потому что действительно «Ленфильм» породил постсоветскую «новую волну». Константин Лопушанский — потому что у него нет избыточной серьёзности по отношению к себе. Когда у него в «Русской симфонии» на портрете автора режут колбасу, я всегда подпрыгиваю от удовольствия! Вот у него есть и самоирония, и очень точное чувство сюжета. «Роль» — великая картина.
Вот Лопушанского я люблю за то, что он, развивая Стругацких (часто с помощью Рыбакова), он подходит к проблеме с насмешливостью. И при этом его пафос никогда — как бы сказать? — никогда не бесчеловечен. Его патетика что в фильме «Соло» (это, по-моему, блестящая удача, как музыкант идёт на репетицию оркестра, и всё замирает ровно за секунду до музыки, в блокадном Ленинграде), что в «Письмах мёртвого человека»… Знаете, вот сколько раз я смотрел финал «Писем мёртвого человека»… Даже иногда в гостях у Лопушанского я просил, говорю: «Поставь мне последние десять минут». И я всегда так реву! Это ну невероятное что-то! И вообще Лопушанский — крупный мастер, интересно развивший тему Стругацких. Вот его фильм «Гадкие лебеди», который понравился Борису Натановичу (при том, что это резкая полемика с повестью), этот фильм рассказывает, почему проклятая свинья жизни лежит на пути у бессильных мира сего, почему это вообще так.