„Ваши мысли о куртуазных маньеристах и о вашем отношении к творчеству Вадима Степанцова“. Вадим Степанцов — хороший поэт. Некоторые его стихи я помню до сих пор. Ему случается высказывать обо мне какие-то глупости. Ради бога. Это совершенно не отменяет моего хорошего отношения к нему, чисто ностальгического. Кроме того, обладая прекрасными навыками плотника, он однажды чинил крыльцо у меня на даче, и до сих пор это крыльцо исправно функционирует.
„Расскажите о вашем отношении к Алексею Балабанову“. Понимаете, очень большая тема. Мы, может быть, посвятим когда-то отдельное заседание нашего ночного клуба творчеству Алексея Октябриновича. Дело в том, что Балабанов… Ну, это не совсем вербализуемые вещи, конечно. Есть хорошая книжка Кувшиновой, которую я вам могу порекомендовать — во всяком случае, как справочная книжка опять же. Но лучшим из того, что снял Балабанов… Тут есть дальше об этом вопрос.
Мне представляется, что лучшее — это „Груз 200». А в „Грузе 200» лучшее, что он снял — это когда под песню Лозы „Мой маленький плот“ маньяк на мотоцикле едет через промышленный город, через промзону. Вот это страшное сочетание ностальгической печали, красоты, омерзения, ужаса, которые есть в этих трёх минутах — это лучший клип на песню Лозы. Я знаю, что Лоза остался картиной не доволен. По-моему, это просто какое-то глубокое недопонимание, потому что „Маленький плот“ обрёл бессмертие в этих кадрах. Понимаете, это гениально построено! И вообще проходы и проезды под музыку Балабанов снимал лучше всех.
Определённую загадку для меня представляет фильм „Про уродов и людей“. А поскольку этот фильм ключевой для Балабанова, я боюсь о нём высказываться. Мне эта картина внушает определённое омерзение, но я понимаю, что за ней стоит очень тонкая и очень сложная эмоция, то сочетание сентиментальности, жалости и омерзения, которое в Балабанове жило — „вот так жалко, что убил бы“. Об этой картине я говорить не берусь. Её коды мне не всегда понятны, они очень сложны. Морковь, обмакиваемая в сметану, далеко не исчерпывает сложный видеоряд этой картины. Я не ценю, как ни странно стиль, меня совершенно не интересует эстетский аспект: эти сепированные все фотографии, эмансипированные, тонкая стилизация под Серебряный век. Я там не вижу никакой особенной тонкости. Но эмоция, которая там есть — эта сосущая, страшная тоска (она есть и в „Трофиме“, кстати), — она мне не совсем понятная, она слишком для меня брутальная. Но об этом говорить я не берусь. Такие фильмы, как „Война“, не интересны мне вовсе. А вот „Груз 200» — да, это серьёзное концептуальное высказывание, это выдающаяся картина.
„Интересно узнать Ваше мнение о Ремарке“. Ремарк написал один очень хороший роман „Ночь в Лиссабоне“, выдающуюся, конечно, книгу „Три товарища“ и довольно интересный роман „На Западном фронте без перемен“, который задаёт новую концепцию, совершенно новую линию отношения к войне. Это роман и не пацифистский, и не антивоенный, и не поколенческий, и не роман о героизме, и не роман о патриотизме, а это роман человека, ужаснувшегося, что закончился век личности и начался век масс. „Неподкупное небо окопное — // Небо крупных оптовых смертей“, — то о чём сказал Мандельштам в „Стихах о неизвестном солдате“, в первом стихотворении, которое по-настоящему отрефлексировало опыт Первой мировой войны в преддверии Второй.
Есть две гениальные поэмы о Первой мировой войне: Ахматова, „Поэма без героя“ — поэма о предвоенном годе, о 1913 годе, написанная в 1940-м, их роднит только предвоенность; и оратория Мандельштама. Они, так или иначе, оба выросли — я в этом убеждён — из того же ощущения, что и „На Западном фронте без перемен“. Роман сначала назывался в русском переводе „На Западе без перемен“ (что, конечно, точнее). Это, я думаю, влияние Ремарка прямое, поскольку роман был переведён и популярен.
Очень интересный вопрос: „Будучи вундеркиндом, скажите насколько приврал (залез в чащу гротеска) Сэлинджер про Симора Гласса в „Хэпфорте“, — имеется в виду „Hapworth 16, 1924“, — или про Тедди в одноименном рассказе?“
Видите ли, какая штука. Я примерно представляю себе на собственном опыте ту среду, которую имел в виду Сэлинджер. „Wise Child“ («Мудрое дитя“, „Умное дитя“) — программа, в которой выросли все дети Глассов — это программа для вундеркиндов и про вундеркиндов, в которых вырастают такие удивительные мутанты. Конечно, вундеркинд — главная тема Сэлинджера. Ребёнок-переросток, ребёнок с психологией взрослого и опытом ребёнка, который не знает, как ему сладить с этим грузом, с бременем этого понимания, — об этом „Тедди“, об этом „Человек, который смеялся“, об этом в известной степени „Над пропастью во ржи“, потому что мальчик тоже вундеркинд. Во всяком случае, если взять изобразительную силу, с которой он говорит, пишет, видит, то это, конечно, ребёнок очень одарённый.