«Подумал: вот умру — и не смогу читать. Так страшно стало!»
Женя, да не волнуйтесь! Сможете. Вот это — то, что сейчас вы переживаете — это начало когнитивного диссонанса, который чаще всего приводит к прозрению. Вот я тоже иногда, знаете, просыпался с мыслью: «Как это так: меня — и нет?!» Да будете вы, конечно. Человеческое сознание не вмещает мысли о своей конечности именно потому, что никакой конечности нет. Но это, к сожалению, очень трудно объяснить. Да может быть, и не надо это объяснять? Может быть, сами всё поймут?
«Если герой нашего времени — люден, а людена не видно, то значит ли это, что наше время предвоенное?»
Да, значит, совершенно верно. «Поэма без героя»! Артём, вспоминайте чаще. Великая предвоенная поэма. Поэма о том, что героя нет и быть не может. И за эту негероичность, за эту антигероичность мы все сейчас будем расплачиваться. Потому что, если у времени нет героя, время бессмысленно. Если время всё сводится к разнообразному и изобретательному самоуничтожению, то за это придётся расплачиваться! «Поэма без героя» про это. Вся история Князева, вся история сорокового года («Из года сорокового, // как с башни на все гляжу») — это же надо рассматривать в одном контексте с «Неизвестным солдатом» Мандельштама. И в особенности — в одном контексте с апокалиптической лирикой Ахматовой 1939–1940-го: «Так вот — над погибшим Парижем // Такая теперь тишина» («Когда отпевают [погребают] эпоху»), «Двадцать четвертую драму Шекспира // Пишет время бесстрастной рукой».
Это о том, как люди забыли человеческое, и о том, какова расплата за это. Конечно, война — это всегда расплата за долгую бесчеловечность, вы совершенно правы. Иной вопрос, что «вечно [с детства] ряженых я боялась». Помните, там среди них какая-то тень «меж [без] лица и названья»:
Затесалась…
Откроем собранье
В новогодний торжественный день!
Вот тот герой, которого не видно — да, он в этой эпохе есть. Кстати говоря, единственная исповедь этого героя, которого было не видно, — это Савинков, «То, чего не было» в огромной степени и, конечно, «Конь бледный». Вот хорошая тема, понимаете — сравнить «Поэму без героя» и «То, чего не было». Интересны возможные мысли. Тот, кто этим займётся, будет молодец. Вот я в Лос-Анджелесе планирую читать курс в UCLA «Метасюжеты русского романа». Пожалуй, метасюжет «Поэмы без героя» имеет смысл туда добавить. Вы меня прямо навели на эту мысль. Спасибо.
«Почему Горенштейн в романе «Чок-Чок» сравнивает первый сексуальный опыт со смертью и воскресением?»
Ну, Горенштейн далеко не первый, кто это сделал. У Стайрона в «И поджёг этот дом», помните, Вернелл говорит ему (это девушка, Вернелл Сатерфилд… или как её, не помню точно): «Ведь это святой дух из тебя вышел». Это очень частая метафора — «секс как смерть и воскресение», а особенно у Стайрона. У Горенштейна секс скорее как раз вызывает отвращение и ужас, как расчеловечивание. Вспомните вот это «сплошное красное мясо», и жуткая сцена с этой чешкой… полькой, «пусть у тебя будет красный живот». Отвращение к сексу у Горенштейна очень сильное.
Ну, обо всём этом — уже через три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну, продолжим.
Просят высказаться о Джонатан Франзене. Я люблю «Свободу» — как роман, так и понятие. Очень высоко оцениваю «Corrections» («Поправки»). «Purity» — послабее, но тоже интересное произведение. Первый роман не читал. В любом случае это серьёзный, масштабный, ищущий писатель. Донна Тартт, о которой тоже просят высказаться, у меня не вызывает таких чувств. И по-моему, ничего там и нет особенного. Хотя вот Дубову очень нравится. Есть люди, которым нравится.