Опять просят о Февральской революции: «Как вы думаете, если бы Октябрьской революции не было, если бы Временное правительство досидело до учредительного собрания, если бы у власти оказались эсеры… Я в последние год-два сильно увлеклась народниками и эсерами».
Я — тоже. Но, видите, большевики были не из тех людей, которые умеют блокироваться. Если бы с эсерами как-то им блокироваться удалось, может быть, всё было бы иначе. Но, понимаете, не верю я… Да и эсеры — в общем, это такая масштабная партия с такими крайностями, с такими сложностями, с таким чётким делением на левых и правых. Конечно, Спиридонова — при всём почтении к ней и уважении к её страданиям и к её судьбе — не кажется мне надёжной альтернативой Ленину. А Савинков — тем более. Мне кажется, что среди эсеров искать спасения России было тоже странно. Да и не было тогда никого.
Понимаете, вот в чём ужас — что вся эта тогдашняя система до такой степени прогнила, что в России очень мало было здорового. Может быть, ничего не было здорового. Может быть, уже к девяностым годам ничего не было здорового. То есть мне кажется, что всё страшно запоздало. Может быть, столыпинская мечта о 20 годах абсолютного покоя, может быть, как-то сработала бы. А может быть, это была бы форма тоже летаргии, сна. Не знаю…
«Имеет ли смысл что-то делать, если война неизбежна?»
Артём, я не уверен, что она неизбежна. И форма её будет другой, нежели сейчас мы привыкли думать. Не надо готовиться к прошлой войне. Она может оказаться гибридной. Вот эти выкладки автора «Чёрного лебедя», Талеба, насчёт того, что статистически война неизбежна, математически… Тоже мне кажется, что история не сводится к математике. У меня есть ощущение, что всё-таки она избежна. Ну, у меня есть об этом стихи такие:
Всем разом сделалось противно —
Как перед цунами мыть полы.
Наверное, есть такое чувство. Но я собственно поэтому и написал роман о сороковом годе, о своих ощущениях этой эпохи: бессмысленно всё делать, потому что сейчас будет катастрофа. Но и во время этой катастрофы можно что-то сберечь, кое-что… Тут тоже нельзя не сослаться на «Эвакуатора»: «Кое-что ещё можно было спасти». Поэтому я честно вам скажу: не знаю, есть ли смысл что-то делать. Ну, хотя бы ради самосохранения, понимаете. Ведь человека единственное, что может удержать от распада — это если он занят любимым делом.
«В телесериале «Вечный зов» один из героев говорит, что «человек жаден по природе — его бьёшь, а он сапоги лижет». Прав ли он?»
Никто не прав ни в сериале, ни в романе «Вечный зов». И то, и другое, и третье — всё, что там есть — это произведение больной фантазии и дурного вкуса. Вообще Анатолий Иванов был не бездарный человек, но единственная его, на мой взгляд, удачная вещь — это повесть «Вражда». Всё остальное — это, конечно, катастрофа — и «Тени [исчезают в полдень]», и особенно «Вечный зёв» [«Вечный зов»]. Хотя человек был одарённый.
А теперь перейдём к лекции, которую нам заказали на этот раз, «Особенности женских образов в русской литературе».
Первая их особенность та, что женский образ в русской литературе, к сожалению, чаще всего выполняет роль служебную. Русская литература по преимуществу мужская. Вот Ленин говорил, что «до Толстого не было в литературе мужика». Мужик-то был. Вернее, пожалуй, сказать, что до Толстого не было в литературе женщины. Такого женского образа, как Анна Каренина, в такой полноте русская литература действительно не знала.
Ну, помните знаменитую цитату из школьного сочинения: «В образе Татьяны Пушкин отразил всю полноту русской женщины». И до сих пор помнится замечательная иллюстрация Шабельника, где крошечный Онегин охватывает «полноту» Татьяны. Конечно, Татьяна — первая настоящая женщина в русской литературе, олицетворение чистоты, честности, долга.
И вот что я рискну сказать: русские писатели предпочитают автопортрет в женском образе. Почему? Во-первых, тогда точно на вас не подумают. Во-вторых, потому что это портрет души. И очень многие (разумеется, кроме тех, у кого женщина играет роль чисто служебную), они оставили по одному женскому такому автопортрету. Конечно, Татьяна — в огромной степени автопортрет Пушкина. И письмо, выдающее интонацию очень многих пушкинских текстов, и романтическое, вот это фаталистическое мироощущение, и суеверность, и аристократическое представление о долге, который выше выбора, — это Пушкин.
Другой такой автопортрет в женском образе… Вот у Лермонтова женский образ — действительно чаще всего это такие ангелы. Они действительно служебные, они немножко похожи на рисунки в детских тетрадях — с огромными глазами и булавочным ротиком. Но есть у него один женский образ автопортретный в «Тамани» — вот эта красавица с правильным носом, которая сочиняет песни. «Бродят [Ходят] всё кораблики белопарусники» — «Белеет парус одинокий». Это красота, конечно, его души. Автопортрет его души точно такой же, как и Тамара в «Демоне». Ведь автопортрет — не Демон, автопортрет — Тамара, которую искушает Демон. У Окуджавы — Луиза Бигар в «Свидании с Бонапартом», которая сочиняет песенки, тоже, мне кажется, автопортрет (и говорил я об этом).