То есть автопортрет в женском образе — это такой способ, во-первых, отвести от себя все подозрения, а во-вторых, запечатлеть свою бесконечно красивую душу. Не все к этому прибегают. Но если человек к этому прибегает, то это получается, как правило, замечательно точно.
Мне кажется, что женского образа по-настоящему нет только у двух авторов, которые патологически боялись семьи, оба терзались клаустрофобией: Гоголь, вечно боявшийся быть похороненным заживо, Чехов, ненавидевший саму идею дома, опасавшийся семьи, ненавидящий тесноту футляров любых — идейных, бытовых. Вот женских образов у них, по сути, нет. У Гоголя была отчаянная попытка написать Уленьку, тургеневскую женщину, описать её до её появления, но — попытка с негодными средствами. Женщины у них всегда — это начало или бесконечно пошлое, как Коробочка или героиня «Тины» у Чехова, либо начало такое абсолютно эфирное, чистое, практически нереальное, как Анна Сергеевна в «Даме с собачкой». Она ведь, в сущности, не видна. Вот Саввина совершила подвиг, её сыграв, потому что она намечена… Гурова мы видим, вплоть до его седины, мы слышим его интонации, а Анну Сергеевну мы можем только домыслить, вообразить, робкая такая, вот чудо такое.
Мисюсь, Анна Сергеевна — их почти не видно, они воздушны. Женщина — либо ведьма страшная, как Лидия в том же «Доме с мезонином» или как Раневская, например (она не ведьма, конечно, но Раневская — тоже это такое начало скорее разрушающее, хаотическое), либо она Аня — чистая и практически прозрачная, практически невидимая. Я боюсь, что страх перед женским началом преследовал упорных холостяков — Гоголя и Чехова. Оба они панически боятся семьи, боятся брака, боятся жизни, описанной в «Учителе словесности» или в «Иване Фёдоровиче Шпоньке», где везде его преследует жена. Я понимаю, как это субъективно, но вы ведь можете со мной спорить, если вы не согласны.
А вот автопортрет в женском образе довольно существенный, по-моему, присутствует у Толстого в «Анне Карениной», потому что Анна — носительница любимых толстовских добродетелей: честности абсолютной, полноты жизни, которая в ней есть. И мне кажется, чем дальше, тем больше она была отражением его собственных метаний.
Хотя вот ещё вторая функция важная женского образа в русской литературе, особенно в XX веке: это всегда Россия. И вот здесь возникает интересная тема… Ну, не всегда. Это так, начиная примерно с «Воскресения». Сюжетный архетип, главный фабульный архетип, главный метасюжет русских романов XX века — это история с родственным растлением (я много раз об этом рассказывал), с инцестом, с бегством от мужа, демонический любовник Гамлет, который колеблется, не находится себя ни с кем, и рождение мёртвого ребёнка, рождение вот этого нежизнеспособного общества. Проекция Россия на жену — это первым сформулировал Блок. Раньше родина была матерью, а вот в XX веке наиболее устойчив образ «родина-жена».
О, нищая моя страна,
Что ты для сердца значишь?
О, вещая [бедная] моя жена,
О чём ты горько плачешь?/
О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Назвать Россию «женой» — это новаторство XX века. И поэтому здесь большинство женских образов — это, конечно, проекция России. Это так и в Ларе (в «Докторе Живаго»), это в Аксинье так (в «Тихом Доне»). И тоже, невзирая на всю неожиданность этого сравнения, это так в Лолите, конечно, которая тоже продолжает по-своему странным образом все этапы пути: и инцеста, и мёртвого ребёнка, и бегства с любовником, и гибель оставленного мужа. Так же оно, кстати говоря, и в «Хождении по мукам».
Вот очень интересно у Толстого, потому что у него этот женский образ как бы раздваивается на Катю и Дашу: Даша с её чистотой и глуповатостью, и такой, я бы сказал, интуитивной, чисто душевной жизнью, почти без участия ума; и Катя, умная зрелая Катя. Мне кажется, что «Сёстры» — самый точный в каком-то смысле роман о предреволюционной России. И конечно, в этом романе вот это раздвоение… Ведь и автор там как бы раздвоен между Телегиным и Рощиным, потому что душевные качества Толстого в наибольшей степени присущи Телегину — нормальному здоровому человеку среди разврата и хаоса. Но Рощину он отдал какой-то свой затаённый, во многом выдуманный, но всё-таки свой духовный аристократизм, которого у него было всё-таки, наверное, немного. Было вот это понятие долга, понятие верности любой России, потому что Россию не выбирают; какая бы она ни была, но надо быть верным ей, потому что другой нет. Это вот такой тоже автопортрет.