А Катя и Даша (вот обратите внимание, образ России как раз у Алексея Толстого) — они неправильные во многих отношениях, они порывистые («любят любовь», как там сказано), они многим соблазнам готовы отдаться. Помните, как думает о себе Даша? «Вот ты и кокоточка», — думает она о себе. Но если бы в них этого не было — не было бы в них и огромного очарования. Ведь Санька в «Петре Первом» — она тоже красавица и тоже доступна. Она не ханжа, не пуританка. Жаль, что осталась ненаписанной глава о Саньке в Париже. Какая была бы… Вот он развернулся бы! Конечно, Алексей Николаевич Толстой любит Россию не ханжой, не пуританкой, не такой, какой она рисуется патриотам-государственникам. Он любит её весёлой, в каком-то смысле провоцирующей. И в каком-то смысле, да, наверное, далеко не пуританского склада эта девушка у него, но красавицы другими не бывают. И вот этот образ женский, конечно, бесконечно притягателен, хотя и бывает ужасно фальшив.
Дальше вот здесь происходит сложность определённая в русские 60–70-е годы. Русская женщина в этот момент — как примерно, кстати говоря, и в 60-е годы XIX века — становится сильнее мужчины. Такие герои… такие героини, как Катерина в «Грозе», Елена в «Накануне», Марианна в «Нови» — они потому сильнее и откровеннее, что они не встроены в социальную иерархию. Мужчине приходится на каждом шагу гнуть спину, лгать, притворяться; женщина в силу своей выключенности из социальной жизни от этого свободна.
И появляются вот эти женщины 60-х годов XX века, которые храбрее мужчин, безогляднее, интереснее. Ну, это во многом, конечно, героини «Иркутской истории» Арбузова, такие немножко выдуманные они. Но, видите, они неправильные, и поэтому победительные, они такие роковые немного. Это женщина из «Заставы Ильича» — вот та, которую играет Марианна Вертинская. Ведь они не знают, чего они хотят — но это лучшее, чем хотеть карьеры, преуспевания, конформизма. Это довольно интересный поворот: женщина неожиданно становится главной.
Это особенно заметно у Трифонова, где «Другая жизнь» — это повесть уже, конечно, об этой женщине после смерти Сергея, Ольги после смерти мужа. Потому что муж Сергей убит этой эпохой, он в ней задохнулся, и жить приходится ей. Началась другая жизнь, неправильная жизнь, а это жизнь женщин. Помните, главный герой «Обмена», он же тоже пасует перед женой своей Леной — красавицей, уверенной, чувственной, храброй и страшно прагматичной. Они любят друг друга, но решает она. И он у неё в плену.
И вот этот выход женщин на первое место — это и в прозе Георгия Семёнова («Сладок твой мёд…», «Уличные фонари»), это и в прозе Искандера во многом, потому что Тали — главная героиня «Сандро из Чегема». Сандро, дядя Сандро — это дух застолья, тамада, а не народный герой. Это не Тёркин, это не Каратаев, а это тамада, очаровательный плут, герой, конечно, плутовского романа, это пикареска такая. Но героиня там — Тали — девочка, «стебелёк шеи которой можно было охватить одной рукой». Помните? Вот эта хрупкая сила, прелестная. Кстати говоря, это очень сказалось и у Окуджавы, у которого Мятлев в «Путешествии дилетантов» уже во многом юродивый, а Лавиния берёт на себя всю инициативу и в любви, и в жизни.
Вот то, что Россия в семидесятые становится женской страной — это очень точно отражено и у Сорокина в «Тридцатой любви Марины» (наверное, в самом точном его романе), и, кстати говоря, в тогдашнем кинематографе, в огромном диапазоне — от «Москвы слезам не верит» до «Времени желаний», от «Странной женщины» до «Сладкой женщины», от «Блондинки за углом» до множества производственных фильмов со «Старыми стенами» во главе (с Гурченко замечательной, этой директрисой завода). Почему женщина становится главной героиней тогдашней литературы? Да потому, что женские стратегии возобладали. Мужчина или стал конформистом, или его раздавили в лагере, как героя в «Тридцатой любви Марины». А женщины выживают. Они гибкие, они протеичные, они не так жёстко встроены в систему. И поэтому женские образы здесь необычайно притягательны.