Я не могу, к сожалению, в русской литературе последнего времени назвать сколько-нибудь убедительную женщину. Это либо нераскрывшаяся вечная невеста, как у Иванова в «Ненастье», или как у Луцика и Саморядова в «Дюбе-дюбе» — такая пацанка-бандитка, необычайно притягательная, но неверная и всегда, к сожалению, предающая, потому что все герои гибнут из-за того, что она любила-то всё-таки по-настоящему только этого бандита, а вовсе не настоящего героя «Дюбы-дюбы». Поэтому жестокие вещи можно сейчас… Образа родины, образа женщины там сейчас нет. И писательского автопортрета нет, к сожалению. Теряется сейчас женский образ.
С чем это связано? Ну, с тем, что и образа родины нет, образа страны. А тот её образ, который создаётся искусственно, — это либо что-то невероятно брутальное, кровожадное и по определению непритягательное, несимпатичное, или что-то энигматичное, бесконечно загадочное и недовоплощённое. Скажу без преувеличения: тот, кто напишет сегодня притягательный женский образ, тот и создаст образ родины. А сам я за это бы сейчас, например, не взялся, потому что мне не понятно, каковы черты этой будущей России.
Наверное, особо следовало бы сказать о женщине о Стругацких, потому что там вот Майя Глумова — это как раз типичная героиня шестидесятых годов, которая не знает, чего она хочет, хочет странного, но она больше всех расположена к контакту, она лучше всех чувствует другого. Обратите внимание: она единственная, кому жалко Малыша. Ну, это не потому, что в ней сильно материнское начало, оно ещё не развилось по-настоящему. Она единственная, кто чувствует вообще другого. Она иррациональная, скандальная, колючая… «Злая, ветреная, колючая, хоть ненадолго, да моя!» — вот замечательный образ Серовой у Симонова, которая, кстати, очень похожа на Россию тридцатых годов — такая страшная, такая пожирающая, пожирающая мужчин, ненасытная вдова. Но при этом заметьте, что именно Майя Тойвовна — она носительница добра. И хочется надеяться, что в будущем мире, в обществе люденов такие, как Майя Тойвовна Глумова, станут впоследствии преобладающим, хотя и нелёгким женским типом. Ну, с женщиной и не должно быть легко.
Спасибо. Услышимся через неделю.
17 марта 2017 года
(Александр Солженицын. Красное колесо)
― Доброй ночи, дорогие друзья! Мы с вами сегодня договорились сделать лекцию о «Красном колесе». Я под это дело перечитал то, что мне казалось важным. Думаю, что мы попробуем поговорить о десятитомной эпопее Солженицына. Но, как вы сами понимаете, книгу, которая писалась без малого шестьдесят лет (он начал её в двадцать и закончил за десять лет до смерти), за пятнадцать минут никак не проанализируешь. Тут я рекомендую вам либо статьи Андрея Немзера, которыми сопровождалась публикация романа в последнем собрании сочинений Солженицына, которое он начал редактировать при жизни (оно выходит в издательстве «Время» до сих пор, ещё не вышло до конца), ну и заметками при чтении «Красного колеса», которые публиковал Лев Лосев. Есть другие многочисленные разборы этого гигантского текста. Я могу высказать лишь самые общие соображения и попробую это сделать, потому что таких просьб очень много — видимо, в связи со 100-летием Р-17, Революции-17, как называл её в своей лапидарной манере Солженицын.
Поотвечаем на вопросы, они довольно многочисленные.
Ну, спрашивают, естественно, каким образом… Ну, естественно, мне это приятно, кстати, весьма. Каким образом можно попасть на вечер из цикла «Литература про меня» (ну, он называется «Театр про меня», поскольку речь идёт о встрече с режиссёром), на наш вечер с Кириллом Серебренниковым, имеющий быть в воскресенье в ЦДЛ? Понимаете, всегда получается так, что билеты проданы, но какие-то дырки в зале есть. Волшебное слово вы знаете. Если совсем туго там будет с местами, то стулья мы как-нибудь втащим. Но что-то мне подсказывает, что совсем туго не будет. Ну, то есть на сегодняшний день там какие-то билеты есть. Если вы билетов не достанете, то, что от меня зависит, я сделаю. Приходите. Я думаю, это будет довольно забавно.
Серебренников — не герой моего романа, но мне нравится много из того, что он сделал. Мне интересен «Юрьев день», мне интересны театральные какие-то его работы. Я активно не люблю только «Изображая жертву», но это уж моя частная проблема. Поговорим про «Ученика». Да много чего. В конце концов, понимаете, говорить с режиссёром о театре ведь необязательно. Равно как и со мной необязательно говорить о литературе или школе. Поэтому я очень рад, что приходит так много вопросов о безумии, о новом поколении, о природе страсти неожиданно пришло письмо. То есть — есть на что отвечать и есть о чём говорить.