Гиппиус была такой своего рода хлыстовской Богородицей петербургской интеллигенции в семнадцатом году. Она одной из первых всё поняла. Как она в четырнадцатом году всё поняла, когда она написала в стихотворении, посвящённом Сологубу, что сейчас не время для патриотических криков, сейчас нужны тихие молитвы, точно так же она и в семнадцатом, уже к июлю, к августу она поняла, куда всё заворачивает. И её стихотворение «Веселье» сентябрьское — замечательное пророчество. «И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, // Народ, не уважающий святынь!» — писала она сразу после Октябрьского переворота. И не ошиблась в этом. Именно «переворота», как она это и воспринимала.
Она очень скептически относилась к монархии, очень скептически — к большевикам. Керенский, Савинков, Корнилов в какой-то момент — вот эти люди переходного периода внушали ей надежды. Её дневники — я думаю, лучшее, что от неё останется главное, потому что проза её не лезет ни в какие ворота. А вот стихи, иногда критика и вот эти дневниковые записи для себя, но и для истории тоже, они удивительно откровенны. И вот этот образ этой тщеславной женщины… О ней правильно Блок сказал:
Женщина, безумная гордячка!
Мне понятен каждый ваш намёк,
Белая весенняя горячка
Всеми гневами звенящих строк!
«Весенняя горячка» — это март семнадцатого года, конечно. Так что книга «Последние стихи» и дневники («Серый блокнот», «Чёрная тетрадь», «Синяя тетрадь») — это такие её формы молитвы, если угодно, такие формы лирической медитации. Вот когда она говорит с собой, она великолепна, там она не позирует.
Была ли Гиппиус по-настоящему умна? Не знаю. Талантлива она была в высокой степени. Я до сих пор считаю, что… Ну, я очень любил её стихи, особенно поздние, особенно вот эту книгу «Последние стихи», они мне представлялись великолепными. Я сейчас их перечитал вот для статьи. Это здорово, свободно очень по форме, очень трезво и пронзительно ясно по мысли. Мало кто тогда так писал. Они тоже такие дневниковые. В общем, Гиппиус пережила трагедию Русской революции интимно. Может быть, её тщеславие, её желание рулить процессом сыграло тут вполне позитивную роль.
«Если «философия — суррогат религии», не стоит ли отказаться от философии как от любого суррогата?»
Да нет конечно. Это что суррогат чего ещё — большой вопрос. Скажем так, религия — форма философии. Богословие — мать науки. Богословие — мать философии. Вопросы богословские — это философские вопросы изначально: вопросы о бытии Божием, о корне всего, «о четверояком корне троякого основания». Ну, как хотите. Это достаточно серьёзные проблемы. И конечно, богословие в этом смысле свою историческую роль сыграло. Я не стал бы философию и религию так уж принципиально разделять, одно другому не мешает.
«Является ли главной задачей религии утешение слабых, как считал Стругацкий?»
Не исчерпывается религия этой задачей. Утешение слабых — это форма, одна из форм проявления религиозного чувства. На самом деле религиозное чувство вполне себе имманентно человеческому сознанию. И я не знаю, почему надо с брезгливостью отзываться об этой форме, скажем так, поисков смысла жизни. Тоже себе форма, не хуже всякой другой. У одних есть религиозные чувства, у других нет, но это не делает никого умнее или правильнее, или моральнее. Это же вопрос, так сказать, философской конституции, философского механизма вашего. Никто не может никому навязывать собственный механизм решения проблем.
«Что было в папке у Изи Кацмана? Какую информацию выпытал у него Фриц Гейгер?»
Ну, я думаю, нечто о секретном городе, вероятно. Во всяком случае, именно после этого была организована экспедиция.
«Знакомо ли вам творчество группы «Король и Шут»?»
Знакомо. Оставляло меня абсолютно равнодушным, к сожалению. Но я знаю, да, что Успенскому и Лазарчуку это нравилось.
«Назовите восемь книг в топ-листе чтения для люденов».
Это действительно сложно. Будь я люденом, я бы знал. Насколько я понимаю, ещё раз вам говорю, что вот эта новая ступень человеческой эволюции — она уже с нами, но она мне принципиально непонятна. И мы не можем об этом судить, ведь мы не мокрецы и не можем стать мокрецами. Поэтому, по всей вероятности, здесь срабатывает вот то, о чём я уже много раз говорил: эти люди наслаждаются постановкой себе максимально сложных задач.