Ну, Бротиган — я могу понять примерно, почему он ему нравился. Он любил экспериментальную прозу; ему казалось, что это какой-то свежий стиль. Мне кажется, что у Бротигана это и не смешно, и не остроумно, и в огромной степени вторично, но вот ему нравилось. Ему казалось, что это такое обаятельное в высшей степени, насмешливое, человечное, такое ироническое, при этом авангардное чтение. Ну, я правда авангард не очень люблю, не очень его понимаю, прозаический авангард. Вернее как? Мне это нравится иногда как пример серьёзного и даже, я бы сказал, жертвенного отношения к литературному делу, но это не вызывает у меня читательского упоения.
Я вам больше скажу. Вот сам Аксёнов (я просто из личного общения с ним хорошо это помню) выше всех своих поздних сочинений оценивал «Вольтерьянцев и вольтерьянок», которых я, например, не мог читать. Что касается «Кесарева свечения», то что-то мне там очень нравится, что-то не нравится совсем. Мне нравилась великолепная свобода, с которой эта книга написана. Я выше всей его прозы ставлю «Кесарево свечение» и «Ожог», но читательски я отзываюсь больше, конечно, на «Ожог».
Вполне естественно, что Аксёнов в своих сочинениях и рискну сказать, что и в своих читательских пристрастиях (что такого?) всё дальше уходил от того читателя, который его когда-то любил в шестидесятые. Да, Аксёнов вообще всё дальше уходил от мейнстрима. И по моим ощущениям, вторая часть «Lend-leasing» (последнее, что он писал) была совсем уже за гранью здравого смысла. Это скорее напоминает похождения вот этих Chums of Chance — Рыцарей Удачи, команды Удачи — из пинчоновского «На день упокоения Моего». Поэтому Аксёнов вообще поздний малопонятен и малосимпатичен, ну, большинству читателей. Мне кажется, его последняя действительно общедоступная книга — это «Негатив положительного героя», где больше всего Аксёнов шестидесятых… Ну и потом, это рассказы всё-таки — жанр-то для него родной. Насколько это было органично — я не знаю. Ну, вот Бротиган не кажется мне крупным писатель, но это же моё субъективное мнение. Если вам нравится, то ради бога.
«Не пора ли сделать лекцию о Новелле Матвеевой?»
С удовольствием сделаю, тем более племянник её довольно активно работает в архиве. Там, понимаете, в чём проблема? Все спрашивают, когда мы напечатаем «Союз действительных». «Союз действительных» имеет несколько редакций. Она без конца переписывала первую часть, будучи ей всё время недовольной, вот эти записки домохозяйки Весты. Наиболее её законченный и, я бы сказал, внятный вариант в виде пьесы «Трактир «Четвереньки» она сама опубликовала при жизни в сборнике «Дама-бродяга». Ну, он малотиражен, но вы его можете достать. А вот вторая часть и третья существуют в набросках, в эскизах, и их восстановить, восстановить связь там довольно трудно. Наименее проработана вторая. Третья — более или менее, она даже печатала из неё главу в «Дне литературы».
Боюсь, что книгу придётся воспроизводить примерно так же, как второй том «Мёртвых душ», в двух вариантах: один — с правкой, второй — эскизный. То есть там огромное количество перекрывающихся текстов. Между прочим, последний (уже 2014–2015 года) вариант первой части мне представляется не самым удачным, хотя он формально — последняя авторская воля. Он более многословен, более, так сказать… Ну, в нём присутствует, с одной стороны, более сновидческая интонация, с другой — он более запутанный. Не знаю, мне трудно судить. Но напечатаем всё, что найдём, конечно. Лекцию о Матвеевой мне интереснее всего было бы, конечно, читать не о стихах (стихи довольно понятны), а о песнях. Вот о песнях я бы поговорил.
«В повести Пушкина «Пиковая дама» Томский говорит Лизе о Германне: «Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства». Этот разговор происходит ещё до его трёх будущих злодейств, то есть: обман девушки, доведение графини до смерти и потеря собственной души».
Ну, как «потеря собственной души»? Никакой потери души там нет. Мне кажется, что как раз душа-то его в этом и заключалась — в страстной жадности, в таком болезненном стремлении к власти, к первенству. Тип очень точно пойман, потому что маленький человек — это необязательно добрый Акакий Акакиевич или Самсон Вырин. Маленький человек — это маленький Наполеончик (как замечательно, кстати, это показано у Катаева в «Кубике»), маленький Наполеон вот с этими вечно горящими мозолями. Я бы против всё-таки был идеализации маленького человека. И в этом смысле «Пиковая дама» — очень важная вещь. Но «Пиковая дама» — как я уже говорил, это повесть о тайне недоброжелательности, о тайне недоброжелательности судьбы, а Германн здесь — не более чем предлог. Что это мог быть фундамент для будущей книги? Да, такой эскиз для «Русского Пелама», о чём Пушкин мечтал.