«Ничего не нашёл в Интернете об авторе поэтического сборника «Свитки» Илье Шифрине. Известно ли вам это имя?»
Нет, к сожалению, впервые слышу.
«Вы на лекциях всегда презрительно отзываетесь о Дантесе. А известно ли вам, что Дантес после высылки из России честно увёз во Францию свою жену, — представьте себе, известно, да, — где она родила ему четырёх детей. Сделал блестящую дипломатическую картеру, скончался в 1895 году в возрасте 83 лет, окружённый детьми и внуками. Может, он всё-таки был не совсем сволочью? Леонид, Украина».
Лёня, ну наверное, он был не совсем сволочью, но всё-таки сволочью он был, понимаете. Потому что я вполне допускаю… Пушкин же — наша христологическая фигура. Я вполне допускаю, что Понтий Пилат (как собственно и получилось у Булгакова или у Франса) был приличным человеком, и дети у него, наверное, были, и жёны. Я понимаю, что Дантес вообще был совершенно не виноват, что в него влюбилась Наталья Николаевна. Влюбился ли он? Не знаю. Она влюбилась явно. «Он заплатил за нелюбовь Натальи, //всё остальное — мелкие детали, — писал Самойлов, — интриги, письма, весь дворцовый сор». Хорошие стихи, рекомендую их вам.
Понимаете, человек вообще в большинстве случаев нормальный семьянин, дачный сосед. Я прочёл тут недавно про одного палача, который в Украине убил лично 2100 человек из своего пистолета во время тридцатых годов, во время репрессий. Наум Трубовский, кажется. Ну, найдёте. Я абсолютно убеждён, что он был прекрасный семьянин, любил чай с сахаром, любил играть с дочерьми, ну, после всех этих расследований. Он писал даже в мемуарах: «У нас было много работы». Заплечных дел мастера — они все очень милые люди. И самое ужасное, что если бы не было периода репрессий, мы бы так могли и не узнать, что они убийцы. Вот эта многослойность человека особенно ужасна.
Понимаете, вот нас окружали прекрасные люди, про которых мы вдруг в последние четыре года узнали, что они одобряют беззаконие, что они тайные поклонники монархии и любители тоталитаризма, что они тайные ненавистники всего остального мира. Ну, мы много про них узнали. Мы могли этого не узнать, и они остались бы нашими добрыми согражданами. Человек вообще проверяется на переломах истории. И вовсе не тем он замечателен, какую он сделал карьеру.
Я вот сейчас с ужасом думаю, что очень многие люди в шестидесятые, в семидесятые прожили тихую жизнь. И мы не знаем, что стало бы с ними в перестройку. Они могли стать убийцами и бандитами. А сколько замечательных людей прожили тихую жизнь, так и не дожив до семнадцатого года. И мы не знали, что они могли бы стать анархистами или в ЧК боролись бы с «белой сволочью», или расстреливали бы инакомыслящих. История проверяет человека. В этом-то и ужас, а не в том, что Дантес дожил, так сказать, до седин. То, что он дожил до седин, не является его оправданием. Он убил полубога, убил богочеловека. После этого все его достижения совершенно блекнут на этом фоне.
«В чём секрет удачного рассказа?»
Он должен быть похож на сон.
«Склонны ли вы драматизировать события в своей жизни?»
Ну, каждый склонен. Понимаете, каждого это волнует. И я вам даже больше скажу, mostro, дорогой друг: если вы утрачиваете вдруг способность драматизировать свою жизнь, если перестаёте к ней относиться всерьёз, вы, наверное, выигрываете в самоиронии, в уме, но вы проигрываете в эмоциях, проигрываете в чём-то очень важном. Я за то, чтобы драматизировать, понимаете, за то, чтобы «каждый камень в своём ботинке считать ужаснее, чем все фантазии Гёте». В этом смысле я с Маяковским солидарен.
Понимаете, вот какая ещё штука? Вот я Окуджаву как-то спросил, говорю: «Вы всё время гордитесь своей самоиронией. Но ведь, когда вы пишете, самоирония разъедает дар. Вы не можете относиться к себе снисходительно, когда вы сочиняете». Он говорит: «Да, пока я пишу, я чувствую себя гением, я с засученными рукавами творю мир. И я отношусь к себе с чрезвычайно высоким самомнением. Задача заключается в том, чтобы переключиться, когда вещь закончена».
Вот это действительно так. Когда ты пишешь, ты — полубог. Когда ты дописал, надо опять осознать себя, как говорит Ольга Окуджава, «скромным лысеющим господином». Ну, у Окуджавы об этом же были замечательные стихи: «Пока холопской пятернёю к руке [щеке] своей не прикоснусь», — или к чему-то там. Надо чувствовать, что холопская пятерня, рабская природа; чувствовать себя полубогом, пока пишешь или пока работаешь, и обывателем, когда гуляешь с собакой. Вот в этом заключается талант.