«Услышал вас и посмотрел фильмы «А был ли Каротин?», «Один из нас» и «Броненосца». Должен вам сказать, что подобных фильмов, — ну, фильмы Полоки названы, — я старался избегать ещё в СССР. Чем же вас привлекает такая эстетика? Что же сложного в этих фильмах? Всё просто донельзя».
Евгений, вам это кажется лобовым. Но подумайте, ведь это стилизация под искусство революции, а вовсе не имитация. И как стилизация, как анализ этого искусства, как способ понимать его приёмы это очень глубоко и тонко. «Интервенция» — не лобовая картина, не фиглярская, не шутовская. В ней есть слой шутовской, а есть патетический. Высоцкий замечательно с этим справился.
«Какие роли в кино Чулпан Хаматовой вы считаете лучшими?»
Ну, наверное, роль её в фильме о Маяковском, который сделал Александр Шейн. Там она наиболее равна себе, и при этом она так похожа на Лилю Брик! Вот это самая точная Лиля, которую можно было изобразить. Картина не вышла пока, но я её видел и считаю её замечательной.
«И как вы оцениваете её работу в «Докторе Живаго» Прошкина?»
Я вообще очень высоко оцениваю «Доктора Живаго» и Прошкина в целом. Прошкин — замечательный режиссёр. Помню, я ему позвонил с полным восторгом от этой картины. Дух Пастернака — не буква, а дух — там благодаря Арабову уловлен. И конечно, Чулпан играет не ту Лару, которую вижу я, но ту Лару, которую я могу допустить.
«Почему вас давно не видно в качестве гостя на программе «Игра в бисер»?»
Спросите авторов этой программы. Я вообще нахожусь в чёрных списках на телевидении. А если бы не находился… Ну, во всяком случае, на федеральных каналах. Если бы не находился, я бы сам себя в них внёс, потому что светиться на нынешнем телевидении… Знаете, Веллера уже довели — стакан уже, так сказать, полетел (правда, к счастью, не в ведущего, а в пространство). Я думаю, что самое надёжное — это держаться вне.
«Читали ли вы книгу Лидского «Русской садизм»? И что могли бы сказать по этому поводу?»
Читал. Мне показалось, что это удовлетворение частных потребностей за читательский счёт. Читателю нравится просто… то есть писателю нравится просто садизм, а он описывается всякие мерзости — ну, как в «Сало» у Пазолини. Пазолини тоже удовлетворяет личную похоть за зрительский счёт.
Поговорим через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем разговор.
Мы должны сейчас говорить о «Красном колесе». И вот как раз интересный форумный вопрос: «Как вам моё сравнение? Берём «Войну и мир», вырываем все страницы с Наташей. Все великие мысли на месте. Останется «Колесо» — великий писательский труд, прочитанный единицами».
Понимаете, Толстой писал «Войну и мир» семь лет, а придумывал десять; за это время его концепция истории не успела радикально поменяться. Солженицын писал «Красное колесо» двадцать лет, а придумывал шестьдесят; за это время он пересмотрел очень многое. Есть разница даже в его исторической концепции начала книги, «Августа Четырнадцатого», и в «Апреле Семнадцатого». Поэтому говорить о «Красном колесе» как о книге концептуальной, как о книге, в которой присутствует концепция революции, я бы не стал.
После того Толстой написал «Войну и мир», представить себе Бородинское сражение, вообще ход войны и даже Аустерлиц иначе уже невозможно. То есть можно, если вы не русский, если вы не живёте в России, если матрица этой книги не стала частью вашей головы. А мы знаем свою историю так, как её написал Толстой. «Москва не подожжена, она сгорела сама», — это думает так Толстой. Но это так стало, потому что он это так написал. Его художественная реальность, его космос оказались убедительнее любой правды. Ну, это потому, что правда всегда пестра.
Солженицын преследовал другую цель. Концепции истории в его романе нет. Он устами, кажется, Варсонофьева, если я ничего не путаю, там заявляет… Этот эпизод есть в «Октябре», но он повторяется, его вспоминают в «Марте». Когда они там сидят на Никитской и пьют не слишком холодное пиво (мне приятно думать, что они это делают в помещении нашей «Рюмочной» на Большой Никитской, 22 — ну, потому что, скорее всего, это так и происходит), Варсонофьев там говорит: «История, молодые люди, не имеет начала, конца и целей. И не нам, людям, её понимать».
То есть задача «Красного колеса» не в том, чтобы предложить свою концепцию истории, в том числе русской (вот это принципиально), поэтому Русскую революцию мы знаем не так, как её написал Солженицын. И затруднительно нам сказать, как собственно он себе представляет причины октябрьской катастрофы.