Я считаю, что человек действительно может быть назван плохим только при одном условии: если он делает сознательное зло, упивается им, наслаждается, барахтается в этой яме и так далее. Если он во что-то верит и искренне полагает, что он творит добро, — ну, это тоже часто бывает мерзко, но для такого человека есть искупление, прощение, для него есть возможность эволюции. А вот если он наслаждается внеэтичным, внегуманным, самоубийственным злом, в восторге плюхается в него и в нём, как свинья в хлеву, валяется — вот тут я очень сомневаюсь в возможности спасения. Чудо может переубедить такого человека — чудо милосердия, чудо сострадания, иррациональное чудо какое-то, неважно, бывает всяко. Но для меня очень трудно, к сожалению, простить. Вот простить я, пожалуй, не могу.
А рождаются ли люди хорошими и плохими? Да, рождаются, ничего не поделаешь. Мне кажется, генетика либо толкает человека к жизни, так сказать, в относительном согласии с людьми, либо она заставляет его людей ненавидеть. Это род душевной болезни. И я ничего не могу с этим сделать. Я знал нескольких людей, которым доставляло истинное наслаждение делать зло. А бывают люди, которые испытывают наслаждение, убивая. Мне когда-то вот Таня Друбич сказала: «Скорее всего, когда-нибудь биология докажет, что есть разные породы людей, как и разные породы собак». Физическое насилие над другим, если оно для человека допустимо или, паче того, вызывает у него наслаждение, — это болезнь, видимо. И с этой врождённой болезнью я не знаю, как бороться. Человек — вообще система, которая может отрегулировать себя. В этом её удивительное отличие от остальных живых существ. Хотя, может быть, и другие могут (я же не был внутри собаки). Но всё-таки я допускаю, что у человека есть спасительная возможность «передумать себя». Другое дело, что цена оказывается непомерно высока.
«Как вы считаете, гиперактивность меньшинств в борьбе за свои права на Западе и потакание им большинства — проблема или лихорадка цивилизации, убивающая вирус нетерпимости по врождённым признакам?»
Вообще повышенное внимание к врождённым признакам всегда казалось мне если не болезнью, то глубоким тоже нравственным заблуждением. Понятия не имею, лихорадка ли это или смертельная болезнь. Что смертельная болезнь — не думаю. Мне кажется, смертельная болезнь — это только фашизация, то есть культ зла.
А что касается агрессивной борьбы меньшинств или агрессивной борьбы феминисток за свои права — ну, это те крайности, тот абсурд, через который, наверное, действительно, как через корь, надо пройти. В конце концов, культ меньшинств — это всего лишь… Ну, как справедливо замечал Илья Кормильцев: «Палка перегибается в эту сторону лишь потому, что слишком долго была загнута в противоположную». Слишком долго меньшинства истреблялись, поносились, преследовались по любым признакам — не всегда по истинным, а иногда и по совершенно лицемерным. Но для меня, конечно, понимаете, пока в мире продолжают верить в силу большинства, защита идей меньшинства необходима. Только не надо отождествлять меньшинство непременно с эротическими пристрастиями, бывают и другие меньшинства.
«Что вы думаете о стихотворении Мандельштама «Декабрист»? Почему «труд и постоянство» вернее «сладкой вольности гражданства»?»
Андрей, ну потому, что это мысль декабриста — скорее, Лунина (посмертно его записки опубликованы), скорее, это мысль декабриста, который не раскаялся, но смирился («Но жертвы не хотят слепые небеса, // Вернее труд и постоянство»). Это одно из самых понятных стихотворений Мандельштама: человек, который со временем разочаровался во внешних переменах и верит только во внутренние.
«В прошлой передаче вы упомянули роман Сорокина «Тридцатая любовь Марины». Перечитала его и испытала шок — но не от того, что автор «точно понял, что наступает женское время», а от того, как мог Сорокин предвидеть 2014 год, ведь роман 84-го года: и тот же гимн, и реинкарнация Солженицына, и оболваненный народ. В 84-м он таким, как сейчас, не был».
Не был, да. Он был лучше, этот народ — в том смысле, что… Видите ли, вот я только что об этом написал. Вот, например, тёща… Не буду уж её называть, чтобы не мучить дополнительно. Тёща убитого Дениса Вороненкова тут же делает для Life… Ну, надо делать скидку, конечно, на Life, но не думаю, что они до того обнаглели, чтобы перевирать её слова. Она делает скидку, конечно, и на то, с кем говорит (это понятно, и надо нам это учитывать). Но вот она говорит: «Убили? Туда ему и дорога». Зачем она это делает? Ведь не для того, чтобы спасти свои спектакли, свой театр. Нет. И не для того, чтобы обеспечить себе благополучное, так сказать, существование. Нет. Ей никто не угрожает. Она это делает для того, чтобы соответствовать верховному представлению о народе. А это верховное представление сейчас эволюционировало довольно сильно по сравнению с советскими временами. Как именно — поговорим через две минуты.