Я считаю Распутина очень талантливым писателем (я об этом много писал), но, к сожалению, это человек, утративший в какой-то момент смысл, перспективу. Я думаю, что это связано с биографическими обстоятельствами, с травмой, которую он перенёс. Вот как-то это. В принципе, у него даже бывали неплохие рассказы и в последние годы — например, «Новая профессия», такое ироническое, насмешливое произведение, где бывший, по-моему, инженер становится тамадой. Блестящий текст! Но всё-таки, когда Распутин писал «Живи и помни», он воспринимал мир глубже и сложнее, чем когда он писал «Костёр». Идея сделала его сочинения очень одномерными. Я бы скорее Вампилова поставил в один ряд со Стругацкими и Шукшиным.
«На днях дочитала книгу о Пастернаке. Спасибо, — и вам спасибо. — Это руководство по поведению с властью и пошляками, о том, как охранять свою работу. Одно меня озадачило: почему Борис Леонидович чувствует вину от двойной семейной жизни, если обе женщины ему нужны и создают оптимальные условия для существования?»
Ну, видите ли… Вот у меня как раз в новом романе герой живёт такой двойной жизнью (герой второй части) и тоже чувствует вину, хотя формально повода для вины нет. Поэтому я много думаю над этим вопросом в последнее время. Знаете, человеку надо зачем-то чувствовать вину. Я не скажу, что от этого наслаждение острее. Нет, это было бы подло. Но человек, не чувствующий вины в ситуации вот этой раздвоенности, человек, лишённый предрассудков по этой части, почему мне неинтересен.
Я вам приведу другой пример. Почему Ольга Берггольц, получая дополнительный паёк или подкармливаясь в Москве, чувствует вину перед ленинградцами? Вот её вызвали в Москву, а она рвётся назад в свой радиокомитет в Ленинграде. Она рвётся не только потому, что у неё там один муж умер, а другой голодает в это время (Макогоненко). И не потому она рвётся туда, что такая уж она невероятная патриотка Ленинграда. А потому, что ей стыдно быть сытой, когда другие голодны. Это не имеет рационального объяснения, это предрассудок, но этот предрассудок очень важный.
И поэтому — да, наверное, вот Пастернаку было хорошо и с Ивинской, и с Зинаидой Николаевной. И Зинаиде Николаевне он пишет: «Не верь никому. Ты была одна моей до конца прожитой жизнью». А Ольге говорит: «Не верь никому. Ты моя единственная». И так далее. Это естественное, нормальное в каком-то смысле поведение. И раздвоенность его мучительная — понятна и объяснима. Но чувствовать вину при этом тоже естественно, тоже нормально. Вот Жолковский однажды сказал, что Пастернак всегда старался быть хорошим. Ну, я ничего в этом плохого не вижу. Лучше стараться быть хорошим всё-таки. Всего лучше быть хорошим, но это получается у немногих.
«Какой смысл вложил Шпаликов в сценарий мультфильма «Стеклянная гармоника»?»
Слишком большая тема, чтобы отвечать вот так вот, надо пересмотреть.
«Недавно прочёл мнение Аксёнова о чтении стихов Бродским: «Он совсем уже экспатриировался отовсюду. Читалась картина зимы, свободная от каких-либо иных примет, кроме зимних». Характерно ли для Бродского это состояние абсолютной свободы?»
Это состояние не абсолютной свободы, нет. Это состояние абсолютного одиночества (допустим), абсолютного холода (допустим). Но мне кажется, что человек, который был так озабочен собой, своей репутацией, своим тщеславием, своей славой, тем, что о нём говорят, он не может считаться абсолютно свободным. Бродский как гениальный архитектор своей судьбы демонстрирует свободу и холод там, где речь идёт о жизни и смерти; а там, где речь идёт о славе и литературном влиянии, он её не демонстрирует. И даже в любовной лирике, когда он сводит счёты с бывшей возлюбленной, которую продолжает боготворить и ненавидеть, он совершенно не холоден:
Двадцать лет [четверть века] назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немного пела,
развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.
Ну, что это? Это абсолютно живое чувство.