Светлов. Мне не нравятся поздние стихи Светлова. Мне кажется, что он всё лучшее написал до 28-го года, плюс там несколько стихотворений в войну. Но в нём была прелесть человечности и ошеломляющая тоже новизна интимного разговора, тёплого дыхания, абсолютной естественности.
И вот в этом смысле поэзия пятидесятых годов — по глобальности слома, по тяжести отваленного с груди камня — она мне представляется явлением ещё недооценённым. Но у нас скоро, уверяю вас, будет своя новая «Литературная Москва». Этого не так долго осталось ждать.
На этой оптимистической ноте прощаемся на неделю.
07 апреля 2017 года
(Борис Пастернак. «Спекторский»)
― Здравствуйте, дорогие друзья. Разговариваем мы сегодня, к сожалению, по Skype. Вы меня не видите, я ваше присутствие ощущаю довольно остро. Я сейчас в Штатах и некоторое время ещё здесь попреподаю, а потом, разумеется, мы соединимся.
Понятно совершенно, что первая тема сегодняшнего эфира ещё до всяких вопросов и до всяких разговоров о текущей ситуации — это смерть Александра Га́рроса. Многие почему-то ставят ударение на втором слоге в его фамилии. Сам он всегда называл именно Га́рросом. Он был близким моим другом. Было, к сожалению, давно уже понятно, что ситуация плохая, но совершенно невозможно всё равно с этим для себя как-то примириться. И первые мои слова сейчас обращены, конечно, к Ане Старобинец — его жене, матери его детей, женщине, которая всё делала для его спасения. Многое на неё за последние пять лет свалилось. Нужно сказать, что настоящим подвигом представляется мне и то, что она делала, и то, что она об этом рассказала.
Дело в том, что когда вот Аня писала в Facebook все эти подробности стремительно ухудшавшегося гарросовского состояния, многим, наверное, казалось, что это находится за гранью этики, за гранью человеческих возможностей. Вот когда она в последнем своём твите написала… не в твите, а в последнем посте фейсбучном, что она проводит всё время в его палате, и в этой палате всё время шумит кондиционер, и возникает ощущение, что они в самолёте, но только этот самолёт падает, — мне тогда показалось, наверное, что действительно за пределами человеческих возможностей писать такое и говорить такое. Но, с другой стороны, я эту позицию могу понять.
Почему это было сделано? Потому что единственный смысл, который можно извлечь из проживания трагедии, — это способность ею поделиться, чтобы другие в этом же положении почувствовали себя неодинокими, чтобы они поняли, что до них тут кто-то уже был. Это довольно… не скажу «довольно», а это, может быть, самый страшный опыт, который человеку доступно пережить. И Старобинец сумела с этим героически справиться. Поэтому первое моё… даже не скажу, что соболезнование, но рискну сказать, что и восхищение моё ей, потому что это героизм. Не надо меня учить, как мне скорбеть. Сейчас все друг друга учат. Я на эту тему буду говорить тоже довольно подробно. Но не восхититься тем, что она делала, тем, что делали они оба, невозможно.
Что касается гарросовской литературы. Мне кажется, он реализовался, конечно, далеко не полностью. Он, во-первых, умер, работая над романом. Это роман был такой сновидческий, о второй реальности. Он не успел его внятно додумать, но успел его начать. Он работал, кроме того, над несколькими сценариями — сериальными, фантастическими, в очень сложном жанре. И я думаю, что мы эти сериалы, которые они вместе с женой писали, рано или поздно увидим. Но и то, что им сделано в соавторстве с Евдокимовым и самостоятельно — оно чрезвычайно значительно. Из всех их романов я больше всего люблю «Фактор фуры». Он, мне кажется, такой самый точный. Второе место прочно удерживает «Серая слизь», в которой практически предсказано очень многое в нынешней ситуации.
А пожалуй, из малой формы больше всего ему далась повесть «Чучхе», которая задумывалась как сценарий. И если бы этот сценарий тогда поставили, вот когда эта вещь была написана… Это такой сценарий о лицее Ходорковского, продолжение наших общих тогдашних размышлений о «Гадких лебедях», о новом этом поколении, которое Ходорковский помогал формировать. Это грандиозная вещь. Если бы она была поставлена… Ну, она, конечно, была слишком сложна для тогдашнего российского кинематографа, а про нынешний я вообще не говорю. Но вот эта повесть «Чучхе», изданная в шубинской редакции (больше она нигде не выходила), она мне кажется огромным прорывом и в сюжетостроении, и на уровне мысли, на уровне социального прогнозирования. Вот если к ней сейчас обратиться — даже не режиссёру, а читателю, — он получит, конечно, колоссальный импульс.