И вот что самое главное — Гаррос был человеком удивительным совершенно, удивительно хорошим. Таких не бывает. Он был одним из последних порождений советской действительности. Он родился в 1975 году и был в последнем поколении людей, которые застали по-настоящему Советский Союз. Родился в Белоруссии, по отцу грузин, жил в Прибалтике, жил в Барселоне, жил в Москве, умер в Израиле. Он очень страдал, я знаю, и от своей бюрократической непривязанности, и от абсолютной бездомности, которая, впрочем, как-то компенсировалась тем, что уж в русской-то литературе он чувствовал себя абсолютно как дома. Но при этом вот этот его космополитизм, эта лёгкость и широта его интересов — это как раз было советским. Это последний отголосок интернационального советского проекта. И очень страшно, что конец Советского Союза перерубил пополам это поколение, выбросил его в мир, в котором ему не было места.
Из людей, которых я мог бы с Гарросом сравнить, может быть, по творческому потенциалу и по широте взглядов, — ну, только могу сейчас назвать, пожалуй, Николая Караева, который живёт и работает в Эстонии, ну и, конечно, Лёшу Евдокимова, который остался, дай Бог сил ему дальше работать. Я очень надеюсь, что эти люди — оба замечательные фантасты, как и Гаррос, — что они каким-то образом себя сберегут. Потому что из всех людей, с которыми мне сейчас приходится общаться, эти, наверное, самые сложные и самые интересные. И мне очень трудно поспеть за их эрудицией и ходом их мысли.
Гаррос был человеком безупречного мужества. Я иногда думаю сейчас, когда его вспоминаю, я думаю: Господи, нет ли здесь какой-то ужасной закономерности, что его убрали, чтобы он не увидел худшего? Потому что это «худшее» носится в воздухе. Может быть, здесь это так и есть. Но я постараюсь во всяком случае эту мысль от себя гнать.
Очень много вопросов о том, что собственно я делаю в Штатах. В Штатах я преподаю в университете Калифорнийском, UCLA. Читаю такой курс, который называется «Метасюжет русского романа». Читаю по-английски, но русскоязычная аудитория тоже приглашается на это дело. Многие спрашивают, как на эти лекции попасть. Во-первых, две лекции будут в Сан-Франциско, в окрестностях его, в Маунтин-Вью. Они будут 13-го и 14-го и называются, соответственно, «Бродский как поэт русского мира» и «Сергей Довлатов: конец мифа».
А что касается вот этого курса по метасюжету, который собрал достаточное количество забавных очень американских студентов (среди них ирландцы, немцы и китайцы, русских довольно мало), то это курс, который рассказывает о трёх примерно метасюжетах советского века, о трёх сюжетах, которые по-разному воплощались, навязчиво, в общем, без всякого согласования авторов между собой, которые синхронно приходили авторам. Это собственно и есть метасюжет. Сюжет об упадке семьи, сюжет о плоти и сюжет о бегстве с любовником, который описан был в известной новогазетовской статье и объединяет в себе «Лолиту», «Тихий Дон» и «Доктора Живаго». Тут много довольно таких мрачных парадоксов. И судя по тому, что эта тема очень хорошо ложится на историю XX века, наверное, какие-то объективные основания под такой синхронностью фабульной были.
Приходите. Читается это по понедельникам и средам в таком корпусе Humanities в UCLA, в Вествуде. В общем, русские американцы, которые хотят это послушать, они там без всяких проблем на это дело попадают. Кроме того, мы помним волшебное слово «ALONE». Что касается ближайших перспектив, то, видимо, и в апреле, и в мае я буду на некоторое время появляться в Москве, что-то здесь рассказывать, читать, а потом возвращаться. И наконец в июне, когда надо будет уже сдавать роман «Июнь», вернусь окончательно.
«Надо ли бороться с тщеславием? — спрашивает Алексей. — Ведь некоторые девушки не любят тщеславных».
Знаете, некоторые юноши — тоже. Тщеславных вообще никто не любит. Ну, Лёша, тут ведь в чём вопрос? Вы говорите: «Надо ли бороться?» Вопрос: можно ли бороться? Я никогда не встречал людей, которые могли бы бороться с какими-то своими качествами. Они, как в известном диагнозе, который когда-то поставил Владимир Леви в разговоре: «Нельзя снять себя с зависимости, но можно пересадить себя на другую зависимость». Скажем, из алкоголика можно сделать трудоголика. Но вот из тщеславного человека очень трудно сделать человека скромного. «Каким родился — таким и пригодился».
И вообще завязывайте вы, друзья мои, вот с этой странной надеждой переделать себя. Себя можно иначе использовать, но переделать себя, трансформировать, мне кажется, заведомо невозможно. Ну, посмотрите, об этом же рассказывает толстовский отец Сергий. Попробовал князь Касатский переделывать себя — и всё равно оставался тщеславным. Чудо должно случиться, чтобы… Ну, в его случае это была встреча с Поленькой [Пашенькой], с подругой лет его детских. Но в принципе человек не может переродиться, поэтому борьба с тщеславием — вещь достаточно безнадёжная. Так же, как и борьба с обсессией, например, или борьба со страхом. Можно заставить эти страхи служить себе, как, например, заставляет Хичкок или как заставляет Гор Вербински.