Тут, кстати, довольно много вопросов, как я отношусь к фильму «A Cure for Wellness», то есть «Лекарство от здоровья». Понимаете, Вербински — он же вообще мой любимый режиссёр. И он всегда был очень успешным режиссёром. Потом он по какой-то странной глупости публики и глупости критики провалился с »[Одиноким] рейнджером», но я считаю, что это ошибка. Фильм этот ещё станет культовым обязательно.
И вот теперь, значит, «Лекарство от здоровья» — абсолютно артхаусный такой боевик, который далеко не собрал ещё своих затрат, в лучшем случае выйдет в ноль, свои 40 миллионов должен он собрать. Но вызывает он очень стойкую негативную реакцию. Дело в том, что мне кажется, что Вербински снимал не триллер, конечно, а он снимал сон, такой сон о своих навязчивых состояниях. Как всегда, очень много лейтмотивов прекрасных, тесно связанных, сложно уложенных. Сюжет плохой, сюжета нет в общем. Но есть замечательная музыка. И главное — есть удивительная мелодия, удивительный ритм рассказывания этой истории. Вот он стал снимать сны.
А Малик что делает? Ведь он тоже экранизирует сны, по большому счету. Я боюсь, что это тренд такой (да и Триер делает то же самое), что это тенденция: вместо фильмов со связной фабулой мы начинаем получать вот такие фантастические, поэтические вариации на темы. Воздействует он сильно, он красивый всё равно, и мысль в нём прочитывается совершенно отчётливо, но просто это не жанровое кино. Я бы рискнул сказать, что это внежанровое или зажанровое кино, потому что жанровое кончилось, оно скучное стало, надоело.
«После вашей лекции об «оттепельной» литературе прочитал «Чего же ты хочешь?» Кочетова, чтобы лучше ощутить атмосферу шестидесятых. Насколько я понял, власти даже тогда этот роман если не запрещали, то «не рекомендовали», как бы стеснялись. А сейчас со всех экранов идут буквальные цитаты этого бреда. Можно ли лекцию о дискуссиях в советской литературе?»
Можно, но лекция будет всё равно о «Спекторском», потому что о «Спекторском» предложили три человека, не сговариваясь. А поскольку это моя любимая вещь из Пастернака всего, то я буду говорить о нём.
Я коротко отвечу, то есть короткую лекцию об этих дискуссиях я могу вам предложить. Конечно, вы совершенно правы, вы просто, я бы сказал, пророчески правы, дорогой rikkki, в одном: в шестидесятые годы многого из того, что сегодня преподносится как официальная доктрина, принято было стыдиться. То, что мы получили сегодня, по сравнению с Советским Союзом это и мелко, и провинциально, и убого. Ну, как в леоновском романе «Пирамида» сказано, что каждое следующее сечение этой пирамиды будет уже, чем предыдущее. Это пирамида деградации.
И конечно, в шестидесятые годы воспетый Евгением Евтушенко румяный комсомольский вождь Павлов воспринимался как абсолютно одиозная фигура, хотя и считался вождём так называемой «Русской партии». И Лобанов, и, естественно, Кочетов, и другие представители ортодоксальных убеждений, и Суслов — они были всё-таки в 60–70-е годы скорее маргиналами, над ними принято было смеяться. Такого, чтобы 90 процентов населения страны ощущало себя на необитаемом острове или на плохо обитаемом, редко обитаемом острове, окружённом вдобавок враждебной вселенной, — такого не было.
И конечно, роман «Чего же ты хочешь?» воспринимался как довольно неловкий такой, кратковременный пароксизм сталинизма, такой его, если угодно, болезненный повтор, что часто бывает, такой Юлий Отступник. Но надо вам сказать, что положение Кочетова было вообще в шестидесятые годы довольно трагичным. Он всё-таки… Во-первых, он был ортодоксальным партийцем, ещё ортодоксальнее, чем сама эта партия. Партия вырождалась, она становилась всё более покорной, всё более конвергентной, всё больше смотрела на Запад, всё больше ценила комфорт и всё меньше любила комиссаров. А Кочетов был по природе своей комиссаром.
Во-вторых, конечно, ренессанс, я бы сказал, такой пароксизм сталинизма — он был связан не с интернациональной большевистской идеей, а скорее с идеей такой даже антикоммунистической, точнее, с идеей национальной. Это былая такая попытка русского нацизма. И журнал «Молодая гвардия», и журнал «Наш современник», такие авторы, как Ганичев и Викулов, — они же к советской власти относились довольно осторожно, потому что советская власть их смущала, как они это называли, космополитизмом. Ну и конечно, большое количество евреев тоже вызывало у них некоторое негодование. Такие авторы, как Анатолий Иванов, например, они совсем не чурались прямого, как это тогда называлось, «жидоедства» (в кавычки беру этот термин).