Мне кажется, что советские 70–80-е были умнее и сложнее, чем нынешнее время, и поэтому я с горькой ностальгией, конечно, вспоминаю об этих временах, когда на страницах «Литературной газеты» одни советские писатели побивали других советских писателей, упрекая их в недостаточной советскости.
«О чём роман Курта Воннегута «Завтрак для чемпионов»? Согласны ли вы, что Килгор Траут — это пародия на самого себя?»
А почему пародия? Видите ли, вот на этом семинаре своём я как раз и рассказываю, что пародия, во всяком случае в высоком её значении, — это единственный способ движения литературы, единственный способ её развития, потому что человечество, смеясь, как мы знаем, расстаётся со своим прошлым. И «Дон Кихот» — пародия. И «Гамлет» — пародия, кстати говоря, на хроники Самсона Грамматика, где Гамлет всех побеждает и где он вообще такой бойкий малый. И в Евангелии есть элементы пародии на Новый [Старый] Завет, без которых не было бы абсолютной популярности этой книги.
Как правильно заметил один мой студент: «Ведь пародия потому так популярна, что она опирается на общеизвестный образец». Она реферирует с тем, что знают все, поэтому она задевает за очень многочисленные крючки. Вот мне кажется, что пародия — дело вообще хорошее, но она… [...] …тоже такой генератор замечательных идей. Но Килгор Траут с автором соотносится не напрямую. «Всегда я рад заметить разность». Если вы помните, именно автор Килгору Трауту должен в конце даровать бессмертие. Помните последнюю потрясающую фразу романа: «Верни мне молодость! Верни мне молодость!» И слёзы. И «ETC.» — последняя надпись.
О чём роман? Знаете, мне трудно говорить, потому что я жизнь прожил с этим романом. Я прочитал его, когда мне было восемь лет, на даче, в журнале «Иностранная литература», которая там лежала пачками. И то, что роман этот [...], меня в детские годы необычайно привлекало. И мне так понравилась эта книга, что я, честно говоря, понятия не имею, о чём она. Я не смогу вам сказать. Самому себе к 50-летию… [...] …совершенно противоположная интенция. Я себя с Воннегутом не сравниваю, я просто говорю, что в 50 лет такую книгу [...]. Ну, как-то подвести предварительные итоги. И вот эти интенции совершенно противоположны. Воннегут выбрасывает всё из своей головы, а я, наоборот, пытаюсь привести в какую-то систему то, что я к этим 50 годам понял. Для него писание этого романа было, я думаю, наслаждением, потому что он, действительно хохоча, расстаётся со своим прошлым и вышвыривает всё, что отягощает его бедную больную американскую голову. А я в мучительно напряжённом отчаянии привожу хоть к каким-то позитивным итогам, хоть к какой-то системе то, что я успел за эти 50 лет понять. Поэтому вот «Июнь» — такая для меня мучительная книга. Я не знаю, насколько легко её будет читать (я стараюсь, чтобы легко), но писать её ужасно тяжело. После неё, надеюсь, во всяком случае следующие 50 лет я буду заниматься уже только какой-нибудь веселухой.
«Расскажите пожалуйста о христианской эволюции Гоголя. Ясны ли причины его безумия, религиозной аскезы и так далее?»
Ну, как вы понимаете, это вопрос не на две минуты. Как раз о Гоголе и Бабеле — двух странных таких инкарнациях — мы будем говорить на следующем семинаре. You are welcome. Если серьёзно, то причины гоголевской эволюции — как мне кажется, они в самом характере его таланта, потому что Гоголь по природе своей нисколько не пересмешник и нисколько не сатирик. Гоголь — духовный учитель. Гоголь пытается создавать и создаёт очень успешно топосы, создаёт места, которых до него не было. Он создал Украину, создал Россию, во всяком случае провинциальную, создал вот этот уездный город Миргород, создал Петербург, потому что… [...] …в «Петербургских повестях» Гоголя.
А вот при попытке объяснить России смысл её существования, как во втором томе «Мёртвых душ», вот здесь он и сошёл с ума — и ему понадобилась помощь религии, религиозной аскезы, религиозной консультации, потому что без религии на этот вопрос ответить нельзя. И он увидел страшную, роковую, засасывающую пустоту. «Что же ты смотришь на меня?» А заполнить эту пустоту, объяснить её он ничем не смог, хотя увидел, провидел почти всех персонажей будущего века.