Но — «Медведева можно». И вот это меня очень раздражает — то, что «Медведева можно». Потому что, конечно, это канализация (простите за каламбур), попытка канализировать народный гнев, перенаправив его на того человека, который заведомо выглядит слабее. Медведева можно поменять; Путина, с точки зрения очень многих, поменять невозможно. Они и после 2024 года не представляют себе преемника, потому что Путин — ну, это реально последняя консенсусная фигура, последний человек, которого ещё избирали при Ельцине, когда ещё были выборы. А сегодня ни о каких выборах говорить нельзя, ни о каком консенсусе — тем более. И он как бы последняя такая скорлупка, на которой всё это удерживается.
Я, конечно, понимаю, что у молодёжи и у людей, которые выходили 26-го, и у людей, которые одобряют эти акции, представление совершенно другое. Им кажется, что действительно нужно убрать с порога России всё, что ей сегодня мешает двигаться. Для них, для этих людей, Путин — это неизбежно исторический, несколько подзатянувшийся период Юлиана Отступника. Это совершенно нормально. Но для многих он ещё действительно последний барьер на сваливание в девяностые годы.
Хотя никаких девяностых годов уже не повторится, ситуация совершенно другая. И сравнивать девяностые годы с нынешней ситуацией — ну, это как в классическом анекдоте, когда человек стоит на втором этаже, лестница обрушилась, а ему кидают канат, тащат вниз, он падает и разбивается. И говорят: «Как странно. Я вчера человека из колодца вытаскивал точно таким же способом». Так вот, девяностые годы — это было вытаскивание человека из колодца. Сегодня ситуация совершенно иная, и никаких девяностых годов не будет.
Но есть небольшой шанс, что после Путина возникнет фашизм. Но при Путине он тоже возникнет, потому что удерживать так или иначе страну нужно всё более резкими токовыми ударами. Понимаете, как Сталину нужны были для того, чтобы поддерживать страх, сначала репрессии, потом невротизация на почве войны, потом сама война, в которой он бессознательно, конечно, нуждался и при этом страшно её боялся, не будучи стратегом, — так и здесь.
Крымом мы не отделаемся, конечно. Тут нужны будут всё более и более радикальные средства. К 2011 году всем надоело. Уже в 2012 году было возмущение всенародное. Понадобился Крым как единственный ответ на это. Олимпиады мало, понадобился Крым. Вслед за Крымом, естественно, будет ещё что-то. Другой вопрос — не более ли это опасно для России, чем возможная цивилизованная всё-таки смена власти? Вот об этом мне хотелось бы подумать. Понимаете, атмосфера страха в обществе, атмосфера сероводорода тоже ведь надоедает ужасно, когда боишься слово сказать, по сторонам оглянуться, выйти из дома. Это достаточно быстро может заколебать даже и человека с крепкими нервами. А в России в силу её истории нервы у всех не очень-то крепкие.
Вот тут, кстати говоря, хороший вопрос о том, каково будет будущее Новороссии, исходя из всего этого. Понимаете, у меня есть такая странная интуиция, что Новороссия была вообще затеяна как возможная площадка отхода, как последний такой отход для националистической, ксенофобской, радикальной русской, как многим кажется, идеи. То есть, когда в России благополучно сменится власть, в Новороссию смогут бежать те, кто с этим не согласится, и Новороссия превратится в такую Кубу. Когда в большой России кончился социалистический эксперимент, Куба для многих и, кстати, Северная Корея (я помню, как Проханов туда летал восторженно и писал репортажи), Куба и Северная Корея для многих стали последними «островами свободы», как они это понимали. Ну, «островами бездарности», можно и так сказать.
Вот мне кажется, что будущее Новороссии — возможно, туда поедут (да и сейчас уже едут) все люди, которых не устраивает прогресс. Они там, возможно, построят себе такое царство. Ну и будет их участь такой же, как участь Кубы, которая рано или поздно присоединится, конечно, к остальному миру. Но — долго. И люди, которые там живут, в чём виноваты? Вот вопрос, который не даёт мне покоя.
«О чём «Голый год» Пильняка? Новаторская ли это книга?»
Андрей, ну конечно, новаторская — в том смысле (читайте Эткинда), что Пильняк размывает традиционный нарратив, традиционное повествование. В каком смысле размывает? В том смысле, что героя больше нет, а есть только масса, которая перед нами движется. Равным образом размыт этот нарратив, например, в романах Иванова Всеволода «Кремль» и «У». Равным образом он размывается у Артёма Весёлого в «России, кровью умытой». Перестают действовать герои, понимаете, и начинает действовать масса. С чем это связано? С тем, что наступил век масс, с тем, что революция — это вообще такое дело коллективное. И у Пильняка, обратите внимание, ведь там же нет героев, там есть хронологические рамки, есть предельно размытое повествование. И это вообще роман о романе, роман об эволюции стиля эпоса — вот так бы я сказал. Ну, Пильняк, конечно, в огромной степени на языковом, на композиционном уровне подражает Андрею Белому и является таким как бы нашим Белым, нашим советским, нашим красным Белым.