«Какая у вас была любимая книга о любви в подростковом возрасте?»
Стыдно признаться, но «Ругон-Маккары». Конкретно — «Карьера Ругонов». Я её прочёл в одиннадцать лет, прочёл за один день. И до сих пор я не знаю ничего более эротического в мировой литературе, чем история Сильвера и Мьетты, и ничего более прекрасного, чем эти два героя. Лучше, чем Ромео и Джульетта, по-моему. И вот сцена, когда убивают Сильвера, когда в тупике святого Митра в него стреляют, и он слышит, как древние мертвецы страстно призывают его, — ничего более страшного и прекрасного я во французской литературе не знаю.
И кстати, мы с матерью всегда в этом очень солидарны, потому что нас со всех сторон осаждают люди, которые говорят, что «Золя — это дурной вкус». Ну да, иногда. А некоторые сцены в «Западне» и в «Деньгах» — ну да, конечно. Уж я не говорю про «Накипь». Сцена, где служанка рожает в горшок, — конечно, это за гранью хорошего вкуса.
Но понимаете, вот странная штука: у Золя, когда он перебирает по этой части — вот по части в частности натурализма или по части пафоса в сцене смерти Нана (помните, «Венера разлагалась»?) — он достигает каких-то, рискну сказать, таких патетических высот, он достигает поэтического уровня. Густота текста, его эмоциональная насыщенность… Ну, вспомните финал «Человека-зверя», когда этот машинист поезда там погиб, выпрыгнул [...]. Солдат несётся на войну, и поезд этот сыплет искрами! И это такая метафора всей истории, которая несётся в тартарары. Дикая вещь!
Золя работает, да, простыми и грубыми приёмами. И поэтому, кстати говоря, Толстой испытывал к нему такой род специальной ревности. Мы же выбираем врага по себе. А Золя — это тоже такая, в общем, работа лопатой, работа автоматом. Он грубый малый, но это работает. И когда я перечитываю даже такие вещи, как «Дамское счастье», и уж конечно, такие вещи, как «Страницу любви», я всякий раз поражаюсь симметричности замысла, великолепной продуманности, удивительно точным героям.
Ну, тут за каждым романом чувствуется гигантская писательская работа. И вы представьте себе, что он это делал в год по книге: 20 лет — это 20 романов «Карьеры Ругонов». Это фабрика по большому счету, завод! И даже «Жерминаль», вечно навязывавшийся советским школьникам и студентам, даже в «Жерминале» вот эта сцена дикой безумной любви под землёй, последний любовный акт его с этой рыжей девчонкой, когда их затопляет в шахте, — ну, слушайте, это здорово сделано! Да, для меня вот самой лучшей книгой о подростковой любви была всегда «Карьера Ругонов».
«Любите ли вы живопись?»
Конечно, люблю! Я просто ничего в ней не понимаю, честно. Я у своего учителя Льва Мочалова, дай Бог ему здоровья, набрался некоторых фраз, некоторых цитат из Пунина (а он слушал пунинские лекции, а Пунин формулировал очень эффектно), и я вот могу при случае сказать пунинскую фразу: «У Сезанна небо вынуть из картины нельзя, оно вот так туда вписано». Благодаря тому же Мочалову я дружил со многими великими питерскими художниками, и я знал… [...] …вот эти часовщики по мотивам Гофмана или подстанции, или большой старый дом. Конечно, мне это объяснял Мочалов. Но даже если бы не он, я бы всё равно чувствовал что-то бесконечно родное в картинах «группы одиннадцати» в целом: и в Тюленеве, и в Аршакуни. Но вот больше всего люблю я Крестовского. И для меня большое счастье, что я его видел, я его знал.
«Непростая обстановка сейчас в Питере. Что вы обо всём этом думаете?» И тоже замечательный вопрос: «Где можно ознакомиться с вашим соболезнованием Петербургу?»
Про ситуацию в Питере я скажу отдельно. Мне вообще кажется, что Питер — это город, во многом Москве противопоставлен, Москве с её духовным раздраем. И некоторые ценности, пусть от противного, там уцелели. Именно в противостоянии наглой и богатой Москве в Питере уцелела человечность. Я поэтому этот город люблю гораздо больше, чем Москву.