«У меня вопрос о повести Стругацких «Гадкие лебеди». Мокрецы, которые вернулись в прошлое, чтобы исправить будущее, показаны существами высокоморальными и интеллектуальными. Уродливы они только внешне. Что же разрушено в будущем, чтобы его исправлять?»
Ну, у меня есть ощущение, что в будущем разразилась война — и отсюда их мутация, их уродство. А война эта разразилась из-за таких людей, как Павор, или отчасти из-за таких людей, как Банев. Они пытаются этот мир стереть, как дождём, и научить добру. Другое дело, что дети, которые из этого получаются, они не самые добрые. Но, знаете, любимая фраза Стругацких: «Прошлое беспощадно по отношению к будущему, но и будущее беспощадно по отношению к прошлому». Поэтому смешно требовать гуманизма от этих новых детей. Банев им говорит: «Ирония и жалость», — а они неспособны ни на иронию, ни на жалость, потому что они уже знают от мокрецов, до чего этот мир довело ныне живущее поколение. И это одна из любимых моих мыслей, одна из самых мучительных: нельзя от новых людей ждать старых эмоций, предписанных эмоций они обычно не испытывают. Надо скорбеть — а они смеются. Надо сострадать — а они презирают. Это нелегко вынести, но, к сожалению, будущее смотрит на нас вот так.
«Посмотрел по «Культуре» документальный фильм о том, что собираются затапливать несколько сёл по Ангаре. Жаль уникальную природу. Может ли здесь быть компромисс?»
Наверное, может. Я думал об этом много. Собственно «Прощание с Матёрой» и его новая версия — последние романы Романа Сенчина — это, конечно, мучительная тоска по исчезающему пейзажу. Но, видимо, вариант здесь только один: искать какие-то альтернативные источники энергии. Насколько это возможно — я пока не понимаю.
«В беседах со старшим поколением на политические темы понимаю: то, что они рьяно защищают нынешнюю власть — это панический страх перед возможностью возврата в девяностые».
Точно именно об этом вот я только что и говорил. Но справиться с этим страхом вы никак не можете. Вообще способ справиться со страхом только один — шагнуть навстречу реальности. И вообще страх перед будущим — это совершенно нормальная ситуация для человека, не только для старшего поколения, но и для всех.
Вернёмся в студию буквально через три минуты.
НОВОСТИ
― Поехали дальше.
Очень многие пишут на почту (повторяю: dmibykov@yandex.ru), что звук ужасный. Братцы, ну, что можем — делаем. Я попробую, может быть, сейчас как-то держать Skype дальше ото рта. Пытаюсь как-то комбинировать микрофон, компьютер, наушники — всю свою вот эту студию домашнюю, здесь развёрнутую, в Калифорнии. Ну, простите меня. Вот честное слово, мы будем над этим работать. И я надеюсь, что в следующий раз как-то, может быть, это получится поотчётливее. Пока потерпите. Мне тоже ужасно, так сказать, тяжела наша разлука.
«О Ромене Гари и его «Обещании на рассвете» можно ли лекцию?»
Хорошо, давайте в следующий раз пусть будет Ромен Гари. Я не считаю… Ну, я не уверен. Может быть, что-то появится поинтереснее. Честно сказать, я не считаю «Обещание на рассвете» его лучшим романом. И вообще мне кажется, что лучшее, что он написал, — это рассказ вот этот «Старая история»… «Самая древняя сказка» и вообще сборник «Птицы прилетают умирать в Перу». Хотя и «Белая собака» — замечательный роман. И «Дальше ваш билет недействителен» — замечательная книга, как раз вот мне по возрасту. Ну, я не большой фанат Ромена Гари, честно вам скажу, но я его очень люблю по-человечески.
«Как определить жанр произведения, если оно попадает под описание нескольких жанров?»
В таких случаях принят, Лёша, удобный термин «мениппея», который ввёл Бахтин. Но поскольку нам про Мениппа ничего достоверно не известно и даже ни одного его текста мы полностью не имеем, я всё-таки настаиваю в таких случаях на термине «вне жанра» или «новый жанр», или, как называл это Аксёнов, «поиски жанра». У меня есть такое подозрение (впрочем, это не я придумал, вот Ира Лукьянова много об этом написала), что всегда новый, новаторский текст возникает на стыке жанров или между жанрами; нет ни одного текста, который был бы знаменем нового литературного направления и соответствовал жанровому канону. Ну, возьмите вы «Улисса» — какой это жанр? Там есть элементы трактата, памфлета, пародии, романа, пьесы — чего угодно. Точно так же и большинство по-настоящему удачных поздних книг Аксёнова гораздо шире понятия романа. Возьмите «Кесарево свечение», где есть всё — от стихов до пьесы. У меня вообще есть такое ощущение, что жанровая система, жанровая структура предельно условна.