От Саши из Донецка хорошее письмо: «Вот так ходишь-ходишь в школу, а потом — бац! Спасибо вам. Неужели мне предстоит жить в Северной Корее?»
Саша, а вот это зависит, дорогой мой, только от вас. Это зависит только от тех, кто не хочет жить в Северной Корее. Вот простите вы меня, это вопрос не ко мне. Потому что пока, как мне кажется, Новороссия рассматривается многими как резервная площадка. В России, в масштабах России у них Северной Кореи не получилось, а вот там может получиться. А может получиться что-то другое. Я не знаю. Но это от вас зависит. Это уже вопрос совсем не ко мне. Всё, что я могу для вас сделать, в том числе и для вас лично, вы знаете, я сделать готов. В том числе, если вы захотите, помочь вам с трудоустройством в России.
«Гаршин воевал, видел смерть. Смог ли он рассказать правду о людях на войне?»
Он мог рассказать правду о себе на войне, Андрей. И у него не было интенции рассказать правду о войне. Он рассказывал о себе. «Четыре дня» — наверное, самый сильный рассказ о войне. Понимаете, Гаршин — это такая генеральная репетиция Леонида Андреева. Всё, что Андреев развил в «Красном смехе» и в пьесах, которые Гаршин [...] написал, и в «Красном цветке» в особенности, из которого выросли и «Палата № 6» Чехова, и «Мысль» Андреева, и, кстати говоря, почти весь [...] Андреева. Это, конечно, Гаршин. И я думаю, что это великий вклад в русскую прозу. И неслучайно [...] называл его [...] «человек без кожи, с содранной кожей, с голыми нервами». Поразительный рассказ! Конечно, Гаршин — он не военный писатель. Он просто рассматривает войну как самое отчаянное, самое страшное проявление общей чудовищности проекта под названием «Человек». Вот ничего не поделаешь, он так себя видел. И я, кстати говоря, прозу Гаршина, в частности «Attalea princeps», рекомендую всем, кто [...].
«В век цифровых технологий формальным писателем и издателем [...]. Где же искать правду?»
[...], когда любая, простите, попа получает слово, в соответствии с известной российской пословицей, дальше начинают работать критерии низколитературные. Ни редакторский отбор, ни цензура, ни разнообразная «Страх и ненависть в Москве», которая пытается ограничить как-то, реструктурировать литературный процесс, рестриктировать его… Уже не ножницы работают, а работает принцип: «Пусть расцветают все цветы. А те из них, которые опыляются, те пусть продолжают расцветать на будущий год, осеменяться». Потому что, к сожалению, сегодня критерий только один: читают ли вас? А у меня есть глубокое убеждение, что бестселлер написать на чистой механике невозможно. Бестселлером становится то, что отвечает на главный вопрос. Если вы этот главный вопрос увидите — значит, вы на него ответите.
Никита Трофимович, привет вам. «Хочу заниматься социальной антропологией. У нас антропологии нет, а стало быть — нет и карьеры в этой сфере. Хотелось бы [...]. Что же делать?»
Знаете, осваивать антропологию, начать работать в этом жанре. Мне так показывает опыт, что единственный способ создать жанр, которого нет, — это начать самому в нём работать. Понимаете, вот грех сказать, но ведь многих жанров, в которых работаю я, их тоже не было, их пришлось создавать с нуля. Я это делал бессознательно. Ну, просто вот теперь они есть. Вот и всё. Начните, кстати говоря [...]. Сейчас с социальной антропологией в России и на вашей родине, в Белоруссии, дела довольно плохи. Напишите такую антропологическую работу о том, что произошло с постсоветским человеком. Я думаю, она сможет стать не менее популярной, чем «Золотая ветвь» Фрэзера. Во всяком случае, это достаточно интересно.
«За «Спекторского». «Присоединяюсь к «Спекторскому».
«Это мой приёмник плохо ловит вашу Америку или у всех так?»
Знаете, я могу говорить ну вот уж совсем в микрофон — тогда слышимость будет лучше. Многие пишут: «Слышимость, как из-под земли». Но ведь я и говорю с противоположной стороны Земли. Я нахожусь сейчас ровно под вашей комнатой, ровно под вашей квартирой, на совершенно другом конце шарика. Поздравим друг друга с тем, что мы можем друг друга слышать и даже, как видите, вступать в диалог. Но, к сожалению, у меня нет никакой возможности эту ситуацию улучшить. Ну, кроме одного простого и очевидного — поскорее вернуться. Что я и намерен сделать.