«Дима, вы многое можете для меня сделать — не склоняйте украинские фамилии на «о».
Хорошо, не буду. Ну, видите, я же «Евтушенко» не склоняю. А когда я говорю «Дяченки», я пользуюсь просто нашим фанским жаргоном. Я же фан Дяченок, я посетитель постоянных этих фестивалей, в том числе и в Киеве, когда они ещё проводились, все эти «порталы». Так и говорю: «Вот идут Дяченки», «Пойдём к Дяченкам». Это такой жаргон, такое наше фанатское. Я могу себе это позволить по большой такой неиссякаемой любви. Остальных я склонять, конечно… Ну, Гоголя-то можно, Саша? Можно я буду склонять Гоголя? Гоголя. Гоголю. Гоголем. А помните, как Ахматова писала: «Я с самого начала знала всё о стихах, ничего не зная о прозе. Позвала Зощенку. Он в двух местах поправил и одобрил». Ну, если ей, Анне Горенко, это можно, то давайте, наверное, в моём случае не будем такими вот ужасными пуристами. Не усмотрите в этом, пожалуйста, неуважение.
«Что увидел такого Сологуб в русской провинции? Почему «Мелкий бес»? Почему такое название?»
Видите ли, довольно очевидный вопрос. Русская провинция для Сологуба — это такое затхлое царство, в котором всё очень радикализируется. Понимаете, вот если там есть духовный прорыв, то он более силён, чем в столице, потому что контекст более ужасен. Если там есть косность, то это такая косность, как передоновщина. Русская провинция — это такое гигантское увеличительное стекло, понимаете. И поэтому для меня он… Для меня Сологуб — великий мастер социального протеста.
Тут меня спрашивают, как я отношусь, кстати, к литературе абсурда. Очень уважительно отношусь. Абсурд для меня всегда оптимистичен. Почему мы воспринимаем это как абсурд? Потому что среди этой ужасной действительности рядом с нами стоит что-то неабсурдное. Вот как у Чехова, где могучий источник света, такой белый столб, такая колонна света установлена рядом со всеми этими мелкими людишками, со всеми этими чиновниками, со всеми этими взяточниками, со всеми этими интеллигентами, с их вечной половой неудовлетворённостью[?].
Кстати, очень хороший вопрос: «Почему в романах Алексея Иванова «Блуда и МУДО» и «Географ глобус пропил» героям обычно не дают?»
Да проблема-то не в том, что не дают. Им дают, но им дают не те. Это такая очень для Иванова характерная, важная для него (во всяком случае, в «Блуда и МУДО»), замечательная метафора некоммуникабельности, непонимания, несовпадения. Для него секс — это во многих отношениях такое зверское дело, опасное, как вот в «Сердце Пармы»; но во многих это и такой последний оплот гармонии, как в «Общаге-на-Крови». А вот то, что герою не дают — это полбеды. Ему дают не те, с которыми он не может, ему неинтересно с ними. И вот отсюда это постоянное его стремление к жене, а с женой-то как раз ничего не выходит. Так что…
«Что вы думаете о молодых идейных героях двадцатых годов? Например, «Жил-был Шишлов».
Я вообще считаю, что «Жил-был Шишлов» — это один из лучших фильмов Мотыля (по пьесе Салынского, по «Молве», по-моему). Никто тогда совершенно не понял фильма. Показан он был один раз, кажется, в 1988 году, дай бог памяти. И великая эта картина зашла на разоблачение двадцатых, на разоблачение большевизма вообще, поэтому никто не обратил на неё внимания. А Шишлов — это как раз герой типа Веньки Малышева в «Жестокости» Нилина. И им противостоят, этим героям, такие ребята, как Узелковы — коммунисты-бюрократы, коммунисты, которые репрессируют и в этом видят единственное счастье. А я вижу в этом… Ну, как вам сказать? Для меня Малышев и Шишлов — они всё-таки люди будущего. Я всё-таки верю в то, что рано или поздно такие люди окажутся в большинстве.
И не надо мне говорить о том, что природа Русской революции — это как раз природа такая репрессивная. Она не к этому сводилась. Вот сейчас, например, вышла книга Данилкина. Я её вам всем горячо рекомендую. Мне кажется, там увиден Ленин правильный. Конечно, этот Ленин — он немножко такой типа Бендера (и об этом я уже тоже много раз говорил), немножко такой плут, счастливец, путешественник. Но это важная вещь, потому что Ленин — это именно азарт деланья, а не азарт бесконечного «расстрелять!». Вот этого в нём было очень мало. Он не получал наслаждение от репрессий. И вообще книга Данилкина вам многое расскажет о духе двадцатых годов.