«Можете ли вы сказать, в чём состоят ваши основные расхождения по вопросам с братьями Стругацкими. Два я определила, но могу и ошибаться».
Это напоминает мне фразу Лидии Гинзбург из дневника: «Тихонов рассказывал восемь способов продвижения лирического сюжета на большие расстояния. К несчастью, я не запомнила». Что касается двух расхождений или более. Понимаете, Наташа, братья Стругацкие — довольно меняющиеся и развивающиеся писатели, и говорить о каких-то моих с ними принципиальных расхождениях… Ну, во-первых, кто я такой? А во-вторых, видите ли, моё расхождение со Стругацкими зрелыми, которых я люблю больше всего — со Стругацкими семидесятых, шестидесятых отчасти, — оно только одно.
Банев говорит: «Ирония и жалость», — ну, цитируя Скотта Фицджеральда при этом. У меня как раз сегодня с моими студентами американскими была довольно жёсткая полемика на эту тему: достаточно ли иронии и жалости? Я считаю, что нет, недостаточно. Я настаиваю на том, что правы здесь мокрецы (в «Гадких лебедях»). Да, может быть, дети, о которых идёт речь, они жестоки. Может быть, они безжалостны. «А раз вы безжалостны, — говорит Банев, — тогда какая разница?» Ну, разница есть. И я за то, чтобы эти дети были безжалостны. Ирония и жалость — понимаете, это самоутешение такого престарелого гуманиста, мечтателя. Ранний Банев ведь тоже был безжалостен. И я считаю, что преобразовать человека можно не с помощью иронии и подавно не с помощью жалости, а с помощью чуда, с помощью какого-то иррационального момента.
Мне кажется, что Стругацкие сами к этому пришли, когда появились события в Малой Пеше, когда написана была, так сказать, финальная часть трилогии. Пока люди не будут проверены иррациональностью, пока они не пройдут испытания чудом, говорить об отделении агнцев от козлищ совершенно невозможно. Мне кажется, что так или иначе (жестокие, наверное, слова, но тем не менее) разделение человечества, о котором говорит Айзек Бромберг, оно неизбежно. Можно сколько угодно меня после этого упрекать хоть в расизме, хоть в высокомерии, но я же не говорю, что я принадлежу уже к этой лучшей части человечества. Скорее всего, я к ней не принадлежу. Но я готов признать. Я хочу думать, что в этом разделении, по крайней мере, прошлое и будущее станут неуловимы друг для друга, что будущее выйдет из-под контроля. Вот на это вся моя надежда. Поэтому с поздними Стругацкими я, наверное, более солидарен, чем со Стругацкими времён «Гадких лебедей». Я не буду говорить: «Не забыть бы мне вернуться». Мне, по большому счету, возвращаться-то совершенно незачем.
«В одной из прошлых программ разговор зашёл о романе Гюго «Девяносто третий год», который я пока не читала. Решила приобрести книгу и обнаружила, что разные издательства печатают роман, переведённый разными переводчиками: Киселёв, Жаркова, Шишмарёва. В чьём переводе вы бы посоветовали прочитать роман?»
Знаете, infanta дорогая, я не такой знаток французского, чтобы здесь выбирать. Мне кажется, в чьём бы переводе вы его ни прочли, посыл романа Гюго от вас не ускользнёт. Иное дело, что тут не перевод надо выбирать, а контекст. Вот если вы его прочитаете одновременно с «Боги жаждут» Франса, у вас появится интересная стереоскопическая картинка.
«Если бы к вам сегодня подошли и спросили, как в известном фильме: «В чём сила, брат?» — что бы вы ответили? Сила по-прежнему в правде? Или в наше время уже нет?»
Знаете, я бы, конечно, отшутился, как в классическом анекдоте: «В чём сила, брат?» — «В ньютонах». Но если говорить совсем серьёзно, сила в бесстрашии. Вот только в этом. Страшнейшим из человеческих пороков действительно следует считать трусость. Здесь Булгаков знал, что говорил. Ну, он всегда это знал, в общем. Я считаю, что сила в самоотверженности, в утрате какого-либо представления о ценности собственной жизни. В этом смысле наша эпоха очень выигрышная, очень хорошая, потому что она обесценивает жизнь. Жизнь делается настолько занудной, предсказуемой, монотонной, фальшивой, что как-то перестаёшь её особенно ценить. У меня на эту тему был уже стишок такой: «Зато нестрашной делаешь смерть мою». Ну, спасибо большое и за это, потому что в России действительно, как писал Петрарка про нас: «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно». Не зря Пушкин это взял в эпиграф.
Лекция о Гауфе? Хорошо, Саша, я постараюсь.