Гоголь, когда он задавал литературную матрицу Украины, когда он, грубо говоря, придумал Украину, он, конечно, задал и вот эту фантастическую в первую очередь матрицу украинской словесности. Она вообще по своей природе скорее мифологическая, нежели, скажем, дидактическая или реалистическая, или сатирическая и так далее. Конечно, он и сатирик, и дидактик, но прежде всего он выдумщик, фантаст, изобретатель топосов. И украинская фантастика — будь то «Тени забытых предков» Коцюбинского, будь то «Каменный хозяин» или «Лісова пісня» Леси Украинки… «Лесная песня» ведь фантастическое произведение. Навка [Мавка] — это, знаете, не персонаж такой социального реализма. Поэтому эта литература всегда была фантастической.
И Украине всегда гораздо лучше удавалась фантастика. И даже в романах такого уж социального реалиста, как Олесь Гончар, или такого производственного романиста, как Павло Загребельный, всегда очень силён был этот мифопоэтический, напевный, несколько такой кобзарский элемент. Поэтому я совершенно не думаю, что вообще литература обязана быть реалистической. И Марина и Серёжа Дяченко, и замечательный автор Михаил Назаренко, фантаст и исследователь, и Любко Дереш — все они по-разному так или иначе фантасты, рассказчики истории.
Так получилось, что в Харькове (ну, в творчестве Фёдора Березина в частности) процвела такая боевая фантастика. Генри Лайон Олди — Громов и Ладыженский — они другие. А вот у Валентинова очень заметны эти боевитые такие тенденции. Хорошо это или плохо? Я не знаю. Наверное, в Харькове не могло быть иначе. Наверное, так вышло, что… Ох, прости, Господи! Наверное, некоторый недостаток жизни, избыток воображения, который там очень ощущался в последнее время, он и привёл к тому, что там возникла эта боевая фантастика. Ну а реальность стала отражением её.
И Стрелков ведь фантаст, реконструктор. И много таких авторов. Когда у них появилась возможность реализовать на практике свои фантазии, они двинулись этим заниматься. Это очень плохо, конечно, потому что в идеале писатель должен мечтать не о войне, но вот эта война до такой степени носилась в воздухе. Это война и сейчас наиболее любима, популяризуема и раздуваема писателями, потому что у остальных есть какой-то, что ли, нравственный тормоз. Они понимают, что война России с Украиной — это дурной бред, а не фантастика, и вообще не литература.
«Вопрос о религиозности пишущих. В этом моя единственная претензия к гениальным Стругацким. В их вселенной не нашлось места идее бога. И об эту невидимую стену они если и не разбили лбы, то явно упёрлись лбами».
Нет. Ну, слушайте, почему же? Во-первых, религия в мире Стругацких присутствует. И как справедливо замечал Борис Натанович, это идея Странников. Идея Странников не получила разоблачения у Стругацких. Мы так и не знаем, кто подбросил детонаторы (они же эмбрионы) в «Жуке в муравейнике». «Дело тёмное», — повторял Борис Натанович. И кроме того, мы никогда не поймём по-настоящему, а что же собственно такое мальчик и девочка в «Бессильных мира сего». Вполне возможно, что какое-то божественное начало есть именно в них. «Зачем нам Странники? — спрашивал Стругацкий в последние годы. — Ну, видимо, зачем-то нужны». Потому что идея оказалась бессмертной.
И у меня есть такое сильное подозрение, что в эволюции Стругацких, если бы она продолжалась, постепенно как-то реанимировались бы ранние идеи — идеи, например, времён «Трудно быть богом», идеи прогрессорства: бога нет, но человек может стать богом. Понимаете, думали ли мы когда-нибудь, что… Вот это любимая мысль Миши Успенского, Царствие ему небесное. Думали ли мы когда-нибудь, что мы будем голосом отпирать двери? А тем не менее вот эта древняя магическая идея сегодня осуществилась. Ну а не магия ли то, что я с вами сейчас разговариваю — из другого времени, из другого часового пояса, из странного какого-то места, глубоко в калифорнийских горах. Ночь у нас тут… у вас, а у нас день белый. Ну, очень интересно всё.
Мне кажется, что человек в потенции должен взять на себя моральную ответственность бога и как-то её оценить. Вот тут-то как раз и возникает вопрос: человек может стать богом или ему для этого нужны разные формы коллективного ума — ну, как муравейник? Может быть, бог — это коллективный разум и одна из форм организации этого коллективного разума? Это то, что мы сегодня имеем в социальных сетях.