Во-вторых, научитесь не врать. Ну, что вы врёте? Где и кто вам говорил, что люди скорбят исключительно за 400 рублей? Говорили о том, что были попытки организовать коллективную скорбь, и что эти попытки оскорбляют мои чувства. Смотрите мою колонку «Скорбь и оскорбление». А приписывать мне то, что вы говорите, и с этим же полемизировать — значит лгать.
И вы лжёте так нагло, так наглядно и повторяете такие разговоры про историческую родину… Моя историческая родина в России. Я не знаю, где ваша. Но вы, мой сладкий зая, после разговора со мной обязательно захотели бы (мне кажется, вы уже захотели) сменить место жительства. Потому что нам не надо таких, как вы. Нам не надо лгунов. Нам не надо хамов. Нам не надо, наконец, ну просто антисемитов. Понимаете? Не надо. Потому что разговорами об исторической родине вы впрягаетесь в эти же ряды. Хватит пачкать мою родину своим нечистым дыханием. Прополощите рот. Ещё раз вам повторяю: если вы, мой (подчёркиваю) сладкий зая, захотите увидеться со мной лично и попробуете отправить меня на историческую родину, я буду радикально приветствовать такой образ действий.
Ну а с остальными любезными слушателями мы услышимся после новостей.
НОВОСТИ
― Продолжаем разговор. Я ещё немножко поотвечаю на форумные вопросы, а потом перейду к письмам.
«Голосую за лекцию о Томасе Манне».
Видите ли, Томас Манн всё-таки своего «Нобеля» честно заработал. Это писатель такого масштаба, что тут надо не одной лекцией, а циклом лекций отделываться. И то, конечно, это не мой уровень, потому что мне до настоящих знатоков Манна — например, таких как мой друг Никита Елисеев, переводчик его «Рассуждений аполитичного», — мне ещё пахать и пахать. Я бы взялся, может быть, поговорить только о «Фаустусе». Если хотите, лекцию по «Доктору Фаустусу» я сделаю. Я эту вещь и прилагающийся к ней «Роман одного романа», смею думать, знаю и люблю.
А вот в целом Томас Манн, конечно… Вот, может быть, Елена Иваницкая могла бы, которая когда-то меня… Лена, привет вам, если вы меня слышите. Я никогда не забуду, как накануне того дня, когда надо было Ирку с только что родившимся Андреем забирать из роддома, Иваницкая приехала ко мне. Вместе с ней мы драили квартиру, чистили всё там, застилали кроватку, всё готовили. И потом, когда мы от трудов праведных уселись на кухне пить чай, вот тогда мне Иваницкая (которая, кстати, еды принесла, никакой ведь еды в доме не было) стала рассказывать «Марио и волшебника». Вы представляете, ребята, это что же? Это мне было тридцать лет, да? И я ещё не читал «Марио и волшебника». Ну, так складывалась моя жизнь, что я в основном читал французов, англичан, поляков, американцев, даже чехов, но как-то мимо меня совершенно прошли немцы — ну, в силу ряда причин. Ну и потом, может быть, в домашней библиотеке не было Томаса Манна.
И как же она мне этого «Марио и фокусника» пересказывала! До сих пор, когда я перечитываю Манна, у меня ощущение, что Иваницкая тогда рассказывала лучше. Ну, как меня потряс этот рассказ! Вот сколько в нём было действительно двойных смыслов. Я думаю, что больше, чем «Смерть в Венеции», больше, чем «Тонио Крёгера» (который мне, так прямо скажем, не очень нравится), больше, чем «Феликса Круля», я люблю «Марио и волшебника» — вот эту странную повесть, в которой сущность фашизма раскрыта с какой-то просто, знаете, парапсихологической, почти безумной глубиной.
Вот об этом бы я лекцию сделал, и о том, что для нас значил Томас Манн. Ведь он же действительно очень много значил. Это писатель, который был единственным по-настоящему глубоким антифашистом, так мне кажется, спасителем чести европейской культуры. И то у него ничего не вышло. Всё равно европейская культура после фашизма — ну, немецкая прежде всего — она оказалась поражена раком, её оказалось невозможно спасти, на её месте выросло что-то совсем другое. А Манн — он последний. Ну, если говорить о великих гуманистах XX века, то для меня это, конечно, номер один — наряду с некоторыми представителями советской литературы.
«Способна ли здоровая часть российской интеллигенции ответить на вызовы? Всё ли мы делаем, чтобы страна не погрузилась в катастрофу?»
Кто-то делает, кто-то не делает. Делать можно ведь… Понимаете, вот тут очень хороший вопрос: «Вы всё говорите, — это уже из писем на dmibykov@yandex.ru, — что единственное, что стоит делать — это творчество. А кому не дано?» Ну, видите, есть три, на мой взгляд, всего занятия, которые как-то позволяют вместо творчества максимально полно реализоваться.