Точно так же и Олеша, например. Вот о нём не далее как сегодня у меня был семинар. Ведь правильно совершенно тут один из моих студентов сказал, что не составляло бы никакого труда написать «Зависть-2». И даже у него были такие попытки написать «Строгого юношу», но он предпочёл уйти в новый жанр — в жанр поста. Он одним из первых… Он — такой пионер российского «Фейсбука». Не Розанов, потому что Розанов — это всё-таки не «Фейсбук». Розанов мыслил циклами, и его фрагментарность — это такая форма изложения отнюдь не фрагментарных мыслей, больших мыслей. А вот фрагменты Олеши, именно его «Книга прощания», из которой Шкловский собрал «Ни дня без строчки», а Борис Ямпольский в Петербурге (не путать с московским Ямпольским) сделал замечательную свою версию «Книги прощания», — эти кусочки можно тасовать в любом порядке. В «Вагриусе» вышла она в наиболее полном варианте, когда Костанян её собрал. Привет вам, Лёша, кстати. Вот версия Костаняна и Кочетова, пожалуй, мне нравится больше всего.
Мне кажется, что Олеша действительно изобрёл новый жанр и не захотел тиражировать старый. То, что его современникам казалось творческим молчанием, было такой целомудренной, аскетической, почти монашеской, несмотря на алкоголизм, формой работы. Мне кажется, что писатель замолкает тогда, когда он чувствует, что не может больше сказать нового — не вообще ничего, а нового. И это особая форма целомудрия. Я поэтому, понимаете, с таким пылом ожидаю всё-таки сэлинджеровских публикаций. Я очень хочу увидеть, что он там понаписал.
«В педвузах из педагогики создают некий культ. А ведь такой науки не существует. Ваше мнение».
Послушайте, ну конечно, существует. Ну, о чём мы говорим? Разумеется, педагогика — это наука со своими законами. А опровергают её только те, кто вообще её не знает. Понимаете, это примерно, как Гитлер (простите за аналогию) утверждал, что высшая математики и физика — это еврейская наука, которая не имеет под собой никакого материального фундамента. Нет, педагогика — это вполне правильная вещь.
«Как эффективно бороться с закостенелостью? Уйти в странничество, может быть?»
Ну, видите, вопрос ваш, конечно, сформулирован так, что фиг ответишь. Что вы понимаете под закостенелостью? Вероятно то, что вы перестали расти и развиваться, и вам надо что-то менять. Знаете, я в этом смысле не то чтобы фаталист, но я хочу, чтобы человек не взваливал на себя слишком много. Надо иногда, понимаете, всё-таки доверять судьбе. Судьба — она сама вас поставит туда, куда надо. Ну, если не хотите Богу, если вы атеист, доверяйте судьбе, доверяйте ходу вещей. Человек не может себя изменить, как не может медный таз сам себя сбросить с полки или вообразить себя пластмассовым. Это такие вещи тоже…
Не следует себя менять, если вы не чувствуете в себе, конечно, каких-то маньяческих потенций. Человек создан таким, чтобы он таким был, зачем-то он нужен. Где родился — там и пригодился. Поэтому слишком резко менять свою биографию, настраивать себя на странничество, на иночество, на подвиг, на аскезу — ну, зачем? Мне кажется, что надо дорожить в себе какой-то органикой роста. Вот как растёт дерево? Понимаете, оно же не подставляется нарочно под бурю, чтобы его любой ценой искривило или сломало. Нет конечно. Доверяйте тому, что есть — и всё пойдёт.
«Я в школе скоро сдаю выпускной экзамен по русскому языку. Там 100 тем эссе, среди которых такая: «Живые и мёртвые души в романе Гоголя». Кто там, по вашему мнению, живой, а кто мёртвый?»
Значит, смотрите, какая история. «Мёртвые души» — вещь незаконченная, о замысле которой мы можем судить лишь весьма приблизительно. Смысл её названия напрямую увязывается с её жанром. Это поэма, русская «Одиссея». Гоголь имел в виду написать высокую пародию на безмерно любимую им «Одиссею» в переводе Жуковского. Он считал, что перевод «Одиссеи» в России — это великое культурное событие, что Жуковскому надо всемерно помогать, и тем не менее не удержался от довольно жестокой пародии. Цирцея — Коробочка. Собакевич — Полифем. Само собой, Ноздрёв — Эол («ветер от ноздрей»). Чичиков — конечно, Одиссей. Манилов — сирены. И так далее. Седьмая, насколько я помню, глава, в которой как раз Чичиков вызывает мёртвых душ, — это отсыл, если мне память не изменяет, к одиннадцатой главе «Одиссеи», где Одиссей беседует с мёртвыми душами, поит их жертвенной кровью из корыта.