Что касается — влияет ли наличие детей? Понимаете, я не думаю, что на сам нарративный импульс, на сам момент письма это влияет, а просто дети, когда они становятся вашими читателями, они дают некоторые весьма точные оценки. Вот так бы я сказал. Понимаете, с некоторых пор моими читателями дети мои стали, в конце концов. Вот стала Женька довольно рано, лет с пятнадцати. Ну и сейчас вот стал Андрей. И вот те советы, которые они дают, довольно парадоксальные — они точные.
И потом, понимаете, для писателя обычно большая проблема — быть интересным. Вы ужасно хотите быть интересным. Это страшно трудно. А если вы даёте ваши тексты детям своим, то вы почему-то убеждаетесь внезапно, что вы им интересны. Не почему, а просто вот по факту. И это внушает огромную уверенность, огромное какое-то очень тёплое, очень (простите меня за это ужасное слово) позитивное чувство, позитивчик добавляет. Поэтому, понимаете, иметь детей — значит иметь читателя. Вот так мне кажется.
«Стоит ли сопротивляться, если это заведомо бессмысленно?»
Послушайте, вот только тогда и стоит, потому что осмысленное сопротивление ни к чему не ведёт. Вот у Павла Мейлахса, очень хорошего питерского прозаика… Он сын Александра Мелихова, Паша. Вот у него в одной повести (кажется, в «Ученике», я сейчас точно не помню) было замечательное размышление о сути подвига. Вот он там говорит, что подвиг со смыслом — это не подвиг, а только бессмысленный подвиг прекрасен, вот только он заслуживает названия «heroic deed», «героическое деяние» (в таком греческом смысле, античном). Я бы сослался и на Василя Быкова, кстати, у которого подвиг только тогда подвиг, когда он не прагматичен абсолютно.
«Уделите внимание роману Житкова «Виктор Вавич».
Ваня, я бы с радостью уделил, но надо перечитать, довольно большая книга. Понимаете, для меня Житков (и в этом романе, кстати говоря, тоже), он прежде всего стилистический феномен, такая сухая, изящная, очень выпуклая, очень изобразительная, очень кинематографичная проза. Но вообще-то «Виктор Вавич» — как мне представляется, это наш ответ (ну, такой житковский ответ) на «Жизнь Клима Самгина». Ведь что сделал Горький? «Жизнь Клима Самгина» — это роман, в котором он сводит счёты с действительно довольно неприятной прослойкой интеллигентов. Но опять-таки, ничего не поделаешь, эта прослойка — всё-таки носитель очень важных качеств. Она не присоединяется ни к каким толпам, она сохраняет внутри себя атомизированность, некоторый индивидуализм — ну, снобские черты. Понимаете, сноб плохо живёт, но красиво умирает. Вот «Виктор Вавич» — это описание предреволюционного типажа, который ни с кем. И в этом есть своя правда. Ну, это, я говорю, мне надо перечитать вещь, я не настолько её помню. Помню, что когда «Независимая газета» её издала, это было довольно важным и в каком-то смысле глубоко закономерным, глубоко правильным событием.
«Недавно мне попала в руки книга Геннадия Шмакова о Жерара Филиппе. Что вы знаете о Шмакове? Это был интересный человек?»
Ну, во-первых, сейчас уже совершенно бессмысленно об этом говорить, потому что какая разница, был ли он интересным человеком, когда от него остались только тексты и несколько стихотворных посвящений ему, в том числе работы Бродского. Кто каким был человеком для вечности, может быть, важно не в первую очередь (ну, не в последнюю, но уж явно не в первую). Мне рассказывал о нём Лимонов когда-то, что он был такой добрый, порывистый, влажный, что называется, человек, не сухой. Поскольку я с Лимоновым не общаюсь уже очень давно и не намерен этого делать впредь, уточнить у него о Шмакове я ничего не могу, а других общих знакомых у нас даже тут, в Штатах, сейчас я не обнаруживаю. Он был замечательный знаток балета, очень хороший историк русской литературы, в частности Кузмина (ну, оно и понятно). И кроме того, он был выдающийся переводчик Кавафиса, который и Бродского увлёк этим поэтом. Мне кажется, что этого всего достаточно, чтобы довольно высоко оценить его исключительные заслуги.
«В продаже ли книга «Один»?»
Да, с этого дня — вот с сегодняшнего — она в продаже, абсолютно доступна. И если вам это интересно, то всегда пожалуйста.
«Назовите вашу любимую книгу».
Хороший вопрос. Понимаете, я уже придумал давно этот такой странный набор, который у меня неизменен последние лет, так сказать, двадцать, а может быть, и лет сорок. Я больше всего люблю «Легенду об Уленшпигеле», в этом смысле ничего не сдвинулось. Это величайшая книга, которую я знаю. «Исповедь» Блаженного Августина. «Повесть о Сонечке» Марины Цветаевой. Конечно, «Потерянный дом» Александра Житинского. Что касается следующей книги, то меняется это — бывает «Анна Каренина» Толстого, а бывает «Человек, который был Четвергом» Честертона, хотя у меня очень сложное к нему отношение. В последнее время я очень склонен был бы назвать всё-таки сборник новелл Александра Грина, потому что искусство, как мне кажется, оно должно дарить ощущение чуда, какие-то пряные запахи, яркие краски. А в этом смысле Грин, как мне кажется, всё-таки номер один.