А мы с вами услышимся несколько позже.
РЕКЛАМА
― Ну вот, последняя четверть нашего разговора, дай бог не последняя. Естественное дело, тут довольно много вопросов пришло уже сейчас.
Как я отношусь к демаршу Владимира Сафронкова («В глаза мне глядеть!»), обращённому к британскому представителю при ООН? Знаете, мне кажется, что Сафронков сделал для российского самосознания, для нашего позиционирования в мире больше, чем его почти однофамилец Анатолий Софронов, который вошёл в историю как один из самых мрачных представителей такой реакционной стратегии в русской литературе. Чудовищный персонаж абсолютно! Интересно, кстати, что одна из его дочерей была долгое время… ну, не очень долгое, но некоторое время женой Шукшина.
Что касается этого демарша. Я абсолютно убеждён и готов вообще держать пари на ящик коньяку (ну, правда, это не скоро будет, поэтому коньяк успеет состариться), что когда-нибудь в МИДе или напротив МИДа будет стоять памятник Сафронкову. А может быть, там будет стоять памятник Лаврову, а у подножия его будут такие персонажи, как Захарова Мария, как Владимир Сафронков, просто как дипломаты его эпохи. У них двоякая функция. С одной стороны, они собой оттеняли его, потому что на их фоне Лавров — блестящий, утончённый, с образцовыми манерами дипломат. И даже знаменитая фраза про «дебилов, б…» — она, может быть, адресована ведь не только каким-то дебилам иностранным, а это же и вообще определение среды.
Ну а во-вторых, Сафронков более наглядно, чем даже Софронов, сделал вот этот так называемый (беру в огромные многослойные кавычки) «русский дух», который, конечно, к русскому духу реальному (без кавычек) никакого отношения не имеет, он стиль эпохи заявил, он обозначил его, подчеркнул. Это даже не блатняк. Это, кстати, и мир постоянных цитат из масскульта. Вот Владимир Путин цитирует Ильфа и Петрова. Это классика, хотя и классика масскульта, конечно, высочайший образец. А вот Сафронков цитирует, конечно, «Калину красную»: «В глаза мне смотри! У Колчака служил? В глаза мне смотри!» Сознательно или бессознательно? Не знаю.
Но дело в том, что вместо настоящего фольклора у нас сейчас фольклор цитат из Ильфа и Петрова, Ерофеева Венички, Гайдая в основном. Это хотя и хорошие образцы, но довольно низкопробный культурный слой, низкопробный способ цитирования. Это грустно, конечно, но памятник ему будет, потому что «за наглядность». Я помню хорошо, как наша учительница математики Ирина Борисовна Новокрещёнова (привет вам, Ирина Борисовна) говорила: «У графического способа решения уравнений два преимущества: а) он простой; и б) наглядный». Я до сих пор помню прелестную иронию, с которой она это говорила. Наглядность — понимаете, великая вещь. Вот я за это люблю многих героев сегодняшнего времени.
А теперь поговорим про Гауфа и Гари — в хронологическом порядке. Естественно, сначала про Гауфа.
Гауф, который прожил всего двадцать пять лет и даже недели не дожил до дня рождения своего двадцать пятого, написал феноменально много: три тома блестящей прозы, довольно объёмистых, из них два романа в том числе. Скажем, «Лихтенштейн» — это вообще, можно сказать, образцовая историческая проза и любимое чтение молодой Цветаевой. Ну и, конечно, плюс к этому три тома замечательных сказок, из которых «Караван» — наверное, самое замечательное явление. Ну и памятен он, кроме того, несколькими сатирическими произведениями.
Что здесь важно? Почему Гауфа надо называть в числе лучших? Гауф обозначил собой целый, можно сказать, тренд, целый стиль. И это не бидермайер, как пишут в «Википедии» (что в общем верно). Это, конечно, ориентализм — вот этот интерес к цветущему, сложному, прекрасному Востоку. Гауфовские сказки, гауфовские легенды отличаются замечательно ярким, непредсказуемым сюжетом, причём сюжетом, в отличие от «Тысячи и одной ночи», совсем не кручёным, не сложным, он как раз довольно линейный.
Но Гауфу в высшей степени присуща такая барочная форма организации повествования, как рассказ в рассказе, такая матрёшка. Это есть в «Дон Кихоте», этого очень много у Потоцкого в «Рукописи, найденной в Сарагосе», этого очень много у Метьюрина в «Мельмоте Скитальце», у Гофмана в «Серапионовых братьях», у Маргариты Наваррской в «Гептамероне» (ну, восходит это всё, конечно, к Боккаччо, к «Декамерону»). Это барочный способ организации повествования, когда есть отдельные истории рассказчиков, которые действуют сами по себе, и они, каждый из них рассказывает свою историю. Они объединены тем, что они заперты в чумном городе, или они попутчики, или они встречают новых и новых попутчиков, или (что ещё более реально) они путешествуют, как в «Караване», и каждый из них рассказывает свою историю. Это такой очень удобный способ организации повествования. Образуется как бы роман полный бесконечных матрёшек, бесконечных ячеек с вложенными туда свитками повествований.