Биографии героев у Гауфа как раз чаще всего довольно прозаические, даже бытовые, а вот истории, которые они рассказывают, — это чудеса настоящего такого готического мистицизма. Естественно, что почти всегда это истории о чародействе, о волшебстве, о столкновении с загробным миром. Из них, наверное, самая трогательная, самая в каком-то смысле человечная — это, конечно, история о Карлике Муке, о Маленьком Муке, и история о Карлике Носе. Вот видите, такие буквализации метафоры «маленький человек» очень Гауфу удаются.
Моя же любимая легенда из всего, что он написал, — это «Легенда об отрубленной руке», из которой впоследствии, кстати, получилась замечательная «Рука трупа» и просто «Рука» у Мопассана (в двух вариантах — раннем и позднем). Ну и очень мне нравится, конечно, «Легенда о корабле-призраке», потому что «Корабль-призрак» — это и есть та удивительная совершенно сюжетная матрица, которая потом породила такое количество мультиков, да и экранизаций. Это вариация на вечную тему «Летучего голландца», но она у Гауфа подана ещё как такая трагедия бессмертия, ведь там… Помните, она очень яркая история, заставляющая вспомнить даже скорее не Гофмана, а Эдгара По.
Там случайно спасшийся во время кораблекрушения молоденький купчик попадает на этот странный корабль, где стоит пригвождённый кинжалом к мачте капитан бледный, и у него в руке обнажённый ятаган, и никто не может сдвинуть его с места, потому что он стоит, как каменный, как статуя. Это трагедия бессмертия. Его приговорили к бессмертию. И пока хитростью не удаётся этому купчику пригнать корабль к земле и посыпать землёй головы мертвецов, они остаются в этом страшном состоянии: днём они мертвы, а ночью воскресают и повторяют один и тот же день, воскресают для нового буйства. Но ему удалось их как бы отпустить из смерти. Именно из этого получился впоследствии кафкианский «Охотник Гракх».
Ну и, конечно, «Калиф-аист» — одна из самых прелестных историй Гауфа. Кстати, Немзер совершенно справедливо замечает, что очень многие идеи Гауфа и даже просто его формулы — они потом встречаются нам у Пушкина. Ну, например, в одной из его новелл герой кивком провожает статую, стоящую около университета, и она ему кивает в ответ каменной головой, и он кивает в знак дружелюбия. Понятно совершенно, откуда позаимствован Медный Всадник.
Но кроме того, я сам уже обнаружил совсем недавно, когда в том же «Корабле-призраке» один купец говорит: «Я не решаюсь рисковать ради большего из страха потерять меньшее». Помните, ровно это же самое говорит Германн в «Пиковой даме»: «Не решаюсь рисковать необходимым во имя лишнего». Эта фраза, конечно, восходит к Гауфу, которого Пушкин, безусловно (во французском ли переводе, в немецком ли оригинале), читал.
Что касается смысла, который Гауф вкладывает в эти фантастически богатые, увлекательно рассказанные сказки. В общем, я не совсем согласен с людьми, которые изображают Гауфа всегда молодым, маленьким, как бы таким полуребёнком и защитником таких детей, как Маленький Мук или Карлик Нос. Гауф на самом деле всего лишь, я бы сказал, самый человечный и самый гуманный из романтиков. И он-то, на мой взгляд, выражает мою любимую мысль о том, что человека не может воспитать мораль, его не может воспитать учение, но его может воспитать чудо, превращение. Пока герой не переживает превращения, он ничего не понимает.
И потом, кстати, самая прямая продолжательница Гауфа (ну, просто в смысле интонационном), мне кажется, Сельма Лагерлёф. Вот как-то я в «Путешествии Нильса» — и в этих деревянных и железных статуях, и в замечательной этой истории, и, конечно, в разных приключениях Нильса самого — я вижу гауфовскую такую немного простодушную интонацию. Для меня выстраивается такая линия моральной, морализаторской стилизованной сказки от Вольтера через Гауфа к великим скандинавским сказкам рубежа веков. Это такие моральные истории.