Мне кажется, что «Бег» — это как раз вещь во многом бьющая на внешние эффекты. И самое главное, что это вещь во многом очень подражающая Алексею Толстому. У Булгакова к Алексею Толстому был такой комплекс своеобразный. Он ненавидел его, конечно, люто (достаточно вспомнить, как он изображён в «Театральном романе»), но тем не менее его идеями и даже, в общем, его приёмами он пользовался. И королями сцены в конце двадцатых были Булгаков и Алексей Толстой, в том числе со своим абсолютно конъюнктурным и скандальным «Заговором императрицы» совместно со Щёголевым.
Алексей Толстой придумал тараканьи бега. Тараканьи бега впервые появляются в «Похождениях Невзорова, или Ибикусе» — в повести, которую совершенно справедливо Корней Чуковский называл лучшим произведением Толстого. Там как раз вот это вписывается в тот же ряд, что и Хулио Хуренито, и замечательный Бендер, и Беня Крик. Невзоров (простите за совпадение), главный герой «Ибикуса» — это один из ряда замечательных русских трикстеров, таких вот жуликов двадцатых годов, который успешно встраивается, в том числе и в Константинополе. И вот там — в «Похождениях Невзорова» — впервые появляются тараканьи бега, которыми Булгаков так изысканно воспользовался. Но Толстой-то был за границей, а Булгаков-то не был.
Поэтому «Бег» — это именно вещь, во многих отношениях бьющая на внешний эффект, местами весёлая, местами трагическая, романтическая (взять там всю эту замечательную историю любви — абсолютно живую нитку, пришитую к драматическому памфлету). В общем, как к этому сочинению ни относись, оно о неизбежности вот этого прощания с родиной. Там самая-то лирическая нота — это то, что: «Сто лет, тысячу лет я буду сидеть у врат рая со шляпой и ждать, чтобы мне подали мою родину, но моя родина, господа, не влезет в шляпу». Вот этот ужас от прощания с родиной, к которой надо вернуться и нельзя вернуться, — это, по-моему, самая живая там эмоция. От себя-то, конечно, не убежишь, а от большевиков — можно.
«Читаю новую книгу Проханова «Русский камень», — после этих слов сразу говорю вам: сочувствую вам. Но комментировать это далее невозможно. — Как относитесь к людям, которым в момент опалы ты подаёшь руку помощи (как в своё время «Эхо» данному писателю, а затем — его сыну), а затем становишься объектом для пасквилей?»
Понимаете, у этой публики вообще же с моралью не очень хорошо. Ты можешь сколько угодно подавать им руку помощи, но надеяться на благодарность довольно смешно в этой ситуации. Мало ли было преследуемых в рядах русских националистов, в чью защиту я потом выступал, допустим? А через некоторое время они, естественно, кусают руку, протянутую им для спасения, потому что ты для них не человек, ты для них просто инструмент, и они думают тебя использовать. Их главное достоинство в том, что они принадлежат к титульной нации, а тебя можно в крайнем случае юзать. Это довольно очевидно.
Но это не значит, что мы должны воздерживаться от их защиты, когда их травят. Мы защищаем всех травимых, и это совершенно неважно. Кстати говоря, национальная принадлежность здесь тоже не так уж важна. И евреи, и русские имеют право на своих подонков. Среди русских националистов действительно очень много людей неблагодарных. Мы их защищали всячески. Под «мы» я имею в виду именно людей, традиционно выступающих за свободу слова. И тут совершенно необязательно быть для этого либералом и необязательно быть евреем. Есть масса людей, которым свобода слова дорога.
Да, естественно, у русских националистов никаких признаков и никаких человеческих комплексов по отношению к нам нет и быт не может. Они не бывают благодарны тем, кто их защищает. И считается по умолчанию, что все обязаны это делать. Да, «Эхо» в своё время протягивало руку помощи многим ова… опальным авторам («овальным» хорошо звучит, да?), многим опальным авторам — и никто из них после этого не испытывал признательности. Почему? Да потому, что, с их точки зрения, «Эхо» должно их защищать, а вот они никому ничего не должны. Ну да. А что поделать? Это такая довольно мерзенькая психология. Но защищать надо и мерзавцев, понимаете, потому что беззаконие, применённое к мерзавцу, остаётся беззаконием. И тут, по-моему, не о чем спорить.
Мало ли я могу вспомнить людей, которых я искренне пытался защитить от преследования — просто не потому, что я их люблю, а потому, что нехорошо преследовать безвинных. Их, может быть, и есть за что преследовать, но тем не менее не за их взгляды. Поэтому для меня это нормальная ситуация. И как замечательно говорила одна из моих возлюбленных: «Неблагодарность, конечно, ужасная пошлость, но ещё большая пошлость — только ждать благодарности».