«В фильме Ларисы Шепитько «Ты и я» друзья-шестидесятники словно расплющены временем, в их глазах безнадёжность. Сценарист Шпаликов сочинил приговор эпохе шестидесятых?»
Я не думаю, что он это писал как приговор, но это вообще очень душная картина. Я не люблю этот фильм. Душная в каком смысле? Безвоздушная. Там действительно всем героям некуда и незачем жить, они существуют в тупике. И сама её атмосфера — при том, что герои как раз там то на стройки уезжают, то жизнь свою радикально меняют — атмосфера её всё равно тупиковая.
«Ты и я» — это фильм, один из первых фильмов о том, как под влиянием наступившего застоя распадаются семьи и рушатся связи. Ведь мы привыкли думать (и во многом это восходит, конечно, и к михалковскому «Солнечному удару», и отчасти, может быть, к шолоховскому роману это восходит, там есть эта мысль), что революция приходит как расплата за частные грехи; что вот сначала рушатся моральные устои, происходят адюльтеры, некоторый, так сказать, разврат и моральная распущенность, скажем так, а потом приходит великое наказание за всё за это. Эта мысль есть, кстати говоря, и у Ахматовой в «Поэме без героя».
Но это вещь довольно общая в литературе XX века. И я вот в «Июне» как раз пытаюсь её, что ли, поставить под сомнение, потому что ну очень хорошо… Да, есть люди, которые своей моральной распущенностью, ну, заслужили то, что с ними происходит, но, простите, почему за их моральную распущенность должна расплачиваться страна в целом? И почему большинство должно за это платить? Наверное, всё-таки было бы слишком нелогично выстраивать такую цепочку. Да, может быть, декаденты и заслужили революцию, но почему платить за неё вместе с ними должны миллионы людей, которые вели себя вполне моральным образом? Не надо думать, что революция или война всегда приходят как расплата за аморализм.
Но другая зависимость для меня несомненна: застой всегда приходит как великий разрушитель семей. С чем это связано? Ну, можно, кстати, вспомнить и ситуацию того же Серебряного века, который известен своими треугольниками, адюльтерами, поэтизацией разврата и так далее. Время глубокого застоя почему-то не способствует прочным и надёжным отношениям. Более того — оно почему-то раздавливает, расплющивает такие союзы.
Например, гениальный фильм Александра Александрова и Виктора Прохорова «Утоли моя печали», в котором Сергей Колтаков сыграл, по-моему, одну из великих своих ролей, вот он как раз об этом — как в захлёбывающемся времени, в котором нет движения, нет развития, гибнет пара, вполне себе такая нормальная и перспективная, как Колтаков и Сафонова. Там есть даже надежда какая-то, но ясно, что никакая перестройка ничего не изменит, потому что людям некуда жить. И вот это «некуда» их раздавливает. В фильме «Ты и я», по-моему, вот это отсутствие воздуха, отсутствие перспектив показано очень наглядно. А потом это стало темой Трифонова и Нагибина.
«К вопросу об «Анне Карениной…» Хорошо, скажем.
«Объясните, почему главный герой романа второй половины XX века доктор Живаго умирает почти так же, как Обломов. Мучной город стал для Юрия Андреевича своего рода Выборгской стороной».
Да нет. Ну что вы? Совсем иначе он умирает. И резкая смерть доктора Живаго отличается от такого вялого умирания Обломова. Обломов умирает, деградируя, распадаясь и засыпая фактически, а Юрий Андреевич… Ну да, со стороны его жизнь выглядит, возможно, распадом, упадком, decline'ом таким полным, но внутри себя этот человек продолжает жить настоящей духовной жизнью. Да, он опускается внешне всё больше, но он не сдаётся, он не становится конъюнктурщиком. И Евграф Живаго пытается его трудоустроить, но он отказывается от этого.
Смерть Юрия Живаго — это тот финал, который Пастернак для себя намечтал, это то, как он хотел бы закончить, возможно, свою жизнь, чтобы в ней не было второго рождения. Вот сборник «Второе рождение» — такое временное, я бы сказал, примирение с жизнью и с советской властью в том числе. При всех великих стихотворениях, которые входят туда, Пастернак впоследствии отрекался от этого и от этих настроений, от всех попыток жить в унисон с властью и в унисон с идеологией. Вот доктор Живаго этого не сделал как раз. И для него такая смерть на подножке трамвая — она идеальная.