«Дочь Лары — Танька Безочередёва. Значит, она — Татьяна Ларина? — нет, совсем нет. — Можно ли её расценивать как эволюцию пушкинской Татьяны или эволюцию блоковской Прекрасной дамы?»
Ну, как определённую эволюцию образа женщины — всегда крайне значимого для Пастернака — наверное, отчасти можно. Но вообще Танька Безочередёва вписывается в такой инвариант мёртвого ребёнка — вот такого ребёнка, который рождается у любящей пары и либо гибнет, либо чудом избегает гибели, но страшно деградирует. Ну, примеры гибнущих детей можно найти в «Хождении по мукам», в «Цементе», в том же «Тихом Доне», где умирает дочь Григория и Аксиньи. Собственно, заложен этот архетип ещё в истории Катюши Масловой, когда вот эта революция, символизируемая адюльтером, приводит к появлению либо мёртвого, либо нежизнеспособного ребёнка. И обратите внимание, что и общество, образовавшееся в результате, оказалось нежизнеспособным.
А потом, у Георгия Демидова, кстати, в «Дубаре» очень интересно эта тема продолжается, развивается. Прочтите этот рассказ, он очень принципиальный. Тема мёртвого ребёнка как тема нежизнеспособного общества — она почему-то в русской прозе XX века одна из самых болезненных и назойливых, настойчивых. И «Лолита» вписывается в этот ряд. Обратите внимание, что Таньку Безочередёву чуть не съедает людоед. Понимаете, вот она чуть не становится жертвой людоеда. Причём этот монолог был написан Пастернаком раньше всего остального корпуса текста, он предназначался для пьесы «Этот свет». Видимо, эта тема мучила его. Вот этот обречённый на каннибализм и людоедство, на уничтожение, вот этот обречённый представитель нового поколения — это очень важный для него символ. И конечно, с Татьяной Лариной тут ничего общего нет.
«Писательство — это творческая зависимость, подобно алкоголизму или наркомании? Может ли автор остановиться, как спортсмен, понимающий, что его лучшие достижения в прошлом?»
Такие случаи были. У меня есть сильное подозрение, что молчание Рембо или молчание, скажем, Сэлинджера — это именно понимание исчерпанности, исчерпанности возможностей на данный момент. Ну, в случае Сэлинджера совершенно очевидно понимание тупика, потому что действительно американская проза в это время пережила тупик крайне серьёзный. Тогда замолчал не только Сэлинджер. Понимаете, и Хеллер 20 лет молчал после «Уловки», а потом написал «Что-то случилось». И чрезвычайно долго молчал Эллисон, автор «Человека-невидимки». Он написал второй роман, но он остался в черновиках. Ну, я имею в виду «Invisible Man», который назван, конечно, в пику уэллсовскому. У нас, кстати, сейчас он тоже переведён, один из величайших американских романов. А второй роман Эллисона мне представляется ничуть не худшим, но тем не менее вот почему-то он медлил с его публикацией. Это было ощущение не только творческого тупика, но во многом и социального. Соответственно, и сегодня очень многие авторы красноречиво молчат.
Феномен писательского молчания — ну, это такая высшая творческая аскеза, когда ты чувствуешь, что ничего нового сказать нельзя или что пока не о чем говорить это новое. Понимаете, ведь Гоголь не просто так уничтожил два варианта уже законченного второго тома «Мёртвых душ». Он понимал, что это повторение пройденного. Он увидел несколько новых типажей гениальным своим чутьём, успел их проследить, но увидеть их в реальности он не успел, к сожалению.
Продолжим через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем разговор.
Здесь вопрос от Саши: «Хотел задать сложный вопрос по любимым нами всеми братьям Стругацким, об отличиях между ними, но пока это слишком расплывчато. Ничего более безнадёжного, чем «Бессильные мира сего», я за свою читательскую жизнь не встретил».
Да, это, знаете, довольно безнадёжная книга. Но я хорошо помню, как я был в командировке в Камбодже, писал там про девочку-маугли (и виделся, кстати, с этой девочкой-маугли, вообще обалденно жуткая была история), и я оттуда, из гостиницы, добравшись до интернета, из глухой провинции Ратанакири первым делом написал — ну, у меня с собой были «Бессильные» — Стругацкому письмо: «Дорогой Борис Натанович, мне раньше казалось, что «Бессильные мира сего» — книга очень пессимистическая. Теперь мне кажется, что она глубоко оптимистическая. С любовью, Быков». Он очень забавлялся. Ну, действительно есть ситуации, в которых «Бессильные» кажутся оптимистической книгой, и хочется действительно как-то воскликнуть «Жги, Господь!», или по крайней мере обрадоваться, что этот этап тоже конечен.