Ну, видите, Грин — писатель, который работал с наслаждением, и поэтому с наслаждением мы его читаем. Есть известный мемуар о Грине, кажется, Всеволода Рождественского, хотя я не уверен. На каком-то литературном сборище в конце двадцатых Грин, приехавший в Петербург, в Ленинград за гонорарами, одиноко стоял. К нему подошёл мемуарист и спросил: «Вам нехорошо, Александр Степанович?» Он сказал трагическим, печальным, своим глуховатым голосом: «Когда Грину нехорошо, он уходит сюда, — и постучал себя по лбу. — Смею вас уверить, там хорошо». Это правильная позиция.
И действительно, в прозе Грина хорошо, потому что это проза человека, сбежавшего ну от очень ужасной реальности, сбежавшего под страшным напряжением. Понимаете, как врывается под диким напряжением, под давлением иногда пар — вот так Грин сбегает от очень страшной реальности в своё заветное волшебное пространство. И счастье этого побега, его радикальность, скажем так, мы ощущаем. Нет литературы, которая бы лучше утешала, чем Грин. Ну и конечно, он был виртуозным сновидцем и замечательным стихослагателем.
Вот вопрос из Петербурга, он довольно распространённый. Спрашивает меня автор о критериях отличия хорошей поэзии от плохой. Вы знаете, вот напрасно вы думаете, что это так уж субъективно. На самом деле есть вполне объективные законы. Ну, к достоинствам поэзии можно отнести новизну мысли, новизну эмоции, которой раньше не было, но которая вот впервые зафиксирована, сложность ассоциаций. Метафора для меня не является однозначным достоинством.
Давеча у нас как раз случилась довольно продолжительная полемика с Алексеем Костаняном, одним из лучших издателей и редакторов Москвы. Костанян утверждает, что Некрасов слабый поэт. «Тютчев и Фет вот спасали честь русской литературы, а Некрасов — нет, потому что Некрасов поэт без метафор. Назовите хоть одну его метафору». Ну, хорошо. Если захочу — назову. «Сотнями игл сверкающий ливень запрыгал». Но это не так интересно. Может быть поэт и без метафор. Лидия Гинзбург мне говорила, например: «Кушнер — поэт без метафор, но это не делает его хуже». Ну, у Кушнера есть, конечно, метафоры, которые она сама выделяла, например, в сборнике «Дневные сны», вот это: «Сквозняки по утрам в занавесках и шторах», «Напрягаются, спорят и гибнут титаны». Это вполне себе метафора. Но любим мы Кушнера не за это.
И в поэзии совершенно необязательна метафоричность. У Бродского не так уж много метафор. Вообще самоцельная метафора — это иногда просто показатель отсутствия мысли, такой павлиний хвост своего рода. В поэзии важна мысль, как мне кажется, или принципиальная новизна не зафиксированной прежде эмоции. Ну и, конечно, богатая ассоциативная клавиатура, вот это умение… Это то, что говорил Солженицын об Окуджаве: «Мало назвать и много загрести при этом, широко загрести». Ну и, конечно, эмоциональная острота, эмоциональное напряжение. Если поэзия заставляет вас переживать те или иные чувства — это поэзия. Если она дарит вам интеллектуальное озарение — это поэзия. А если она демонстрирует авторские штукарские способности, то это не поэзия абсолютно. И о чём здесь собственно говорить?
«Для меня всегда дилемма: если хамит женщина, то, с одной стороны, любого хама нужно ставить на место, а с другой — это ведь женщина! Как вы для себя решаете этот вопрос?»
Ну, понимаете, во-первых, очень часто у женщин таким образом (кстати, у мужчин тоже) проявляется неравнодушие к вам, поэтому постарайтесь посмотреть, а не проявляется ли таким образом своеобразное заигрывание, не чувство ли это любви, не желание ли это обратить на себя внимание. Такое бывает довольно часто. Когда девочку в школе дёргают за косички — это почти всегда признание в любви. Но если девочка, например, шлёпнула вас портфелем по башке, то это тоже может означать знак неравнодушия. Я вам хочу сказать, что почти все мои ранние, вот юношеские романы начинались со споров, с довольно острых конфликтов. Это как бы две души ощупывают друг друга, ища равного. Это бывает.
Ну а если женщина просто хамит, как хабалка, как базарная баба (есть такие случаи), надо посмотреть, как можно поставить её на место. Видите, слишком больно бить в какую-то болевую точку — говорить о внешности, как они себе часто позволяют, — нельзя. На то мы и мужчины. Нужно уметь сделать какой-нибудь издевательский комплимент или как-нибудь изысканно заставить её увидеть себя со стороны, спародировать, понимаете, перевести всё в жанр высокой пародии. А поставить на место нужно, безусловно. Если человек зарывается, всегда надо дать ему это понять. Но надо стать не хуже, а лучше, чем он, умнее, так сказать, насмешливее.